Я не считаю, что Раскольников был самой удачной ролью Гилгуда. Его трепетный голос, этот дивный инструмент, с помощью которого он так блестяще и страстно интерпретировал классические тексты, казался мне слишком нервным для хитроватых и земных нюансов Достоевского. И мне было очень нелегко играть с ним в кошки-мышки. С таким грызуном-декламатором приходилось быть сверхленивым котом. Инстинкт требовал, чтобы я арестовал его сразу же — настолько очевидной была его виновность. Я играл остаток пьесы только потому, что был написан текст, но к концу спектакля мое мнение о своих качествах сыщика было очень невысоким.
И все же спектакль дал мне очень много — я узнал Джона Гилгуда как добрейшего и тактичнейшего человека, которому часто приходилось страдать от людской бесчувственности.
Существует бесчисленное множество рассказов о смешном тщеславии и едких перепалках между актерами, вплоть до Сары Бернар и миссис Патрик Кэмпбелл. О Джоне Гилгуде таких рассказов нет. Не только потому, что их и быть не могло, но и потому, что их совершенно затмила бы его слава мастера оплошностей. Все. эти рассказы, подлинные и выдуманные, широко известны публике. Иногда мне кажется, что выдуманные звучат даже убедительнее — этот второстепенный талант Гилгуда всецело захватил воображение его современников.
Однажды я смотрел его телеинтервью в Сент-Луисе, штат Миссури, США. Интервью у него брал какой-то болтливый интеллектуал.
— И последний вопрос, — сказал он. — Сэр Гилгуд... были ли у вас... о, конечно, были... у всех они бывают... в начале вашей удивительной и такой значимой... позвольте сформулировать так... встретился ли вам кто-то... мужчина... или... или, конечно, женщина... про которых вы могли бы сказать... «Да! Этот человек помог мне, когда я....».
К этому моменту Джон понял, о чем его спрашивают, и приготовился отвечать, пряча свою неприязнь к претенциозному интеллектуалу за кроткой вежливостью.
— Да, был человек, который очень помог мне в театральной школе, и я ему глубоко благодарен за доброту и участие ко мне. Его звали Клод Рейнс.
И после короткой паузы Джон добавил:
— Не знаю, что с ним стало. По-моему, его выгнали, и он уехал в Америку.
Я считаю этот рассказ жемчужиной моей коллекции, поскольку я был одним из немногих, кто наблюдал эту сцену, и, наверное, единственный, кто ее помнит.
Гораздо позже, когда Джон ставил мою пьесу «На полпути к вершине», я во время репетиции заспорил с ним из-за какой-то сцены.
— Джон, — твердо сказал я, — сцена заработает только в том случае, если эта молодая женщина будет намного агрессивнее.
Джон подумал вслух:
— Наверное, надо было все-таки позволить ей на-деть шляпку...
Он всегда легко плакал и был человеком не только разумным, но и чувствительным. Как-то раз, после последнего спектакля в Манчестере, я увидел у кулис маленький розово-белый чемоданчик. Поскольку грим у меня был сложный, я всегда уходил из театра много позже, чем Джон, и сразу же понял, что это он забыл свой чемоданчик. Я забрал его с собой в гостиницу и нашел Гилгуда в ресторане, где он обедал один. При известии о том, что его чемоданчик у меня, его лицо исказилось гримасой благодарности: взгляд устремился куда-то вверх и в сторону, вена зигзагом пролегла по виску, губы сложились в натянутую улыбку.
— Вы ко мне не присоединитесь? — спросил он.
Я ненадолго сел за его столик, но когда он закончил обед, не устоял перед соблазном пересесть туда, где Макс Бэкон, знаменитый комик, развлекал наших актеров блестками из своего репертуара. Я обещал Джону, что задержусь ненадолго и сам занесу чемоданчик к нему в номер.
К несчастью, Макс впервые повторился только около трех утра, когда истории пошли по второму кругу. И уже поднимаясь к себе, я вспомнил про чемоданчик. Несмотря на поздний час, я принял решение попробовать его отдать. Подойдя к номеру Джона, я очень осторожно постучался. Из-за двери прозвучал ясный и живой ответ: «Входите!».
Дверь была не заперта. Отреагировав на тембр его голоса, я не столько вошел, сколько театрально явился к нему. Он лежал на кровати, словно позируя для религиозного полотна Эль Греко, обнаженный и неподвижный. Еще одна звучная его фраза положила конец моему смущению. На этот раз в ней звучали печаль и немного горечи.
— Моя пижама в чемоданчике! — воскликнул он, и глаза его мгновенно увлажнились.