Павел любил играть в солдатики в постели. Видимо, для императрицы было неожиданностью, что в ее супружеские обязанности входила роль пересеченной местности, по которой передвигалась игрушечная артиллерия, обстреливая расположившегося на одеяле противника. А еще более неприятно было настоящим войскам, построенным для парада: он избивал их палкой за любой самый мелкий проступок, реальный или выдуманный, словно они были столь же бесчувственными, как и их оловянные копии.
Любой русский скорее согласился бы пешком идти до Владивостока, чем принять на себя обязанности ублажать за столом столь опасного монарха. Успешно выполнить такую работу смог только талантливый и находчивый иммигрант, не подозревавший об ожидавших его проблемах. А он действительно выполнял свою работу весьма успешно и даже женился на придворной акушерке, женщине удивительно тонкой красоты, неожиданной для столь большой ответственности, которая на ней лежала. По крайней мере, так она выглядит на миниатюре того времени. Фрейлейн Конкордия Гропп и Жюль-Сезар не только выжили, но и взяли на себя управление всем императорским двором. Кроме этого, у них нашлось время вырастить семнадцать собственных детей. Жюль-Сезар почему-то начал писать свое имя как «Жюль-Цезарь» — возможно, для. того, чтобы внушать обедавшим большее уважение к своему искусству, но, скорее, просто потому, что был не силен в орфографии. И тут он оказался в хорошем обществе: ведь даже великий Шекспир так и не смог окончательно решить, как должно писаться его имя. То, что современная школа так настаивает на правописании, есть нечто иное, как попытка придать живому языку мертвенное оцепенение и подготовить поэтическое средство самовыражения к ледяным коридорам компьютеризации.
Как бы то ни было, Жюль-Цезарь оставил книгу мемуаров с причудливой орфографией и спокойным и безмятежным повествованием. Это произведение в рукописном виде хранится у еще одного его прапраправнука, профессора Федора Францевича Бенуа, специалиста по подводному военному делу (что бы это значило?). В ней безыскусно описано, какой была в то время жизнь. Я смог прочитать только самое начало, где он описывает свое рождение так, словно сам случайно при нем присутствовал!
«Рождение Жюлля (именно так там и написано!).
20 января 1770 года в девять часов утра моя достойная мать, четыре дня терпевшая невероятную боль, хотя и обычную для такого состояния, сделала огромное и мужественное усилие. Лежа на спине и упершись двумя крайними точками тела, под коими я имею в виду голову и ноги, она приподняла то, что находилось между ними, и благодаря этой счастливой инициативе заставила меня проследовать в ту дверь, через которую я вошел в этот мир».
Несколькими страницами далее он описывает, как в четыре с половиной года получил порку от отца. Они принимали гостей, среди которых оказалась чрезвычайно дородная и важная тетка, которая храбро попыталась усесться на трехногий табурет, поскольку гостей оказалось больше, чем стульев. Ее попытка не удалась, и она скатилась на пол, ногами вверх. Жюль-Цезарь (или Сезар, как он тогда еще звался) не усвоил тогда того такта, который в будущем был ему столь полезен. Он не придумал ничего лучше, как пронзительно возвестить многочисленным присутствующим, что видит штуку своей тетки. Громкая порка была в те времена единственно приемлемым наказанием-— даже для четырехлетнего малыша.
Еще дальше в этой странной книге, которая хоть кого вогнала бы в краску, он выражает раскаяние из-за того, что изнасиловал нескольких девиц. Его несколько извиняет то, что для него изнасилование было не грязным обдуманным преступлением современного нам мира, а чем-то вроде пасторали: внезапный порыв и утехи в густой траве, нечто похожее на фон многих картин голландских, фламандских, да и французских тоже, художников. Конечно, результат был тот же, но в сельском развлечении присутствовала некая степень соучастия, которой совершенно нет в городской разновидности, когда преступник прячется рядом с припаркованными автомобилями и пустынными автобусными остановками. Тем не менее, каковы бы ни были его мотивы и степень соучастия второй стороны, раскаяние было достаточно искренним, чтобы привести его на исповедь. Однако он прервал ее на середине, когда заметил, что интерес отца-исповедника к некоторым деталям происшедшего оказался явно чрезмерным.