И в эту секунду Мервин закричал:
— Спустите меня! Немедленно спустите меня, слышите!
Мервин исчез из вида, и всех охватило чувство разочарования. Тут балкон затрясся — свидетельство того, что на него кто-то взбирается. Над парапетом появилась голова Мервина с зажатой в зубах сигарой. Взгляд его был спокойным и понимающим, как у тренера, уверяющего полумертвого боксера, что он выигрывает по очкам. Он поманил меня к себе.
Указывая гаванской сигарой на горящий город, он тихо сказал:
— Не забудьте: все это устроили вы.
Мервин был не из тех режиссеров, которые пускают дело на самотек.
Третьим в триумвирате неразлучных английских актеров был Феликс Эйлмер. Они не разлучались из-за «Таймс», а точнее — из-за кроссворда. Тот, кому надо было сниматься позже других, по дороге на студию делал остановку и покупал три экземпляра свежего номера газеты. Они сидели среди декораций, нацепив очки на носы, и отгадывали слова.
Очень скоро посторонние заметили, что отношения у них какие-то странные. Феликс Эйлмер и Д.А.Кларк
Смит разговаривали друг с другом только через Николаса Ханнена. В результате происходили странные диалоги, например:
Кларк-Смит: Отвращение.
Эйлмер: Спроси, где?
Ханнен: Где?
Кларк-Смит: Шестнадцать по горизонтали.
Эйлмер: Скажи ему, слишком много букв.
Кларк-Смит: Скажи ему, что я уже знаю.
Ханнен: Он уже знает.
Меня заинтриговал этот диалог, напоминавший пьесы Ионеско, и я попросил Николаса Ханнена объяснить мне, в чем дело. Он рассказал, что те двое не разговаривают с 1924 года, когда жена Кларка-Смита ушла от него после ночной ссоры и нашла убежище в коттедже Феликса Эйлмера. Прибежавший следом за ней Кларк-Смит забарабанил в дверь Эйлмера. Двое мужчин в пижамах и халатах воинственно встали друг перед другом.
— У меня есть основания думать, что моя жена находится здесь! — крикнул Кларк-Смит.
— Да, она в гостевой комнате, Д.А. Давай будем благоразумными и поговорим об этом утром, выспавшись.
С тех пор они ни разу не разговаривали, пока не настало время этих диалогов втроем.
Время от времени их звали сниматься, и они прятали свои экземпляры «Таймс» под тоги. К несчастью, Кларк-Смит страдал от приступов кашля, который он успешно подавлял, отчего его «Таймс» вела себя крайне шумно, стуча о вздымающуюся грудь с громким шорохом, словно кто-то прыгает в кучу осенней листвы. Звукооператор смотрел под крышу:
— Что там за чертовы гнездовья?
И съемки останавливались, чтобы рабочие могли прогнать помешавших им «птиц». Когда их не обнаруживалось, начинали искать крыс, шумные водопроводные трубы, миражи...
Я ни за что не выдал бы их. После двадцати шести лет молчания они заслужили хоть какое-то сочувствие.
Было, конечно, множество нелепостей — их нельзя избежать при столь масштабных съемках. В грузовой вагон португальской государственной железной дороги погрузили боевого быка, которого потом заманили в загон для лошадей, не слушая советов тореадора. В результате в разгар обеденного перерыва в столовую заявился разъяренный бык, легко выбравшийся на свободу. Еще на съемках требовалось животное, с которым должен был сразиться Бадди Бэр в роли Урсуса и убить, сломав ему шею. Быка, предусмотренного в книге, из осторожности отменили, особенно после того, что уже пришлось пережить с его беглым родичем. В конце концов решили взять корову под хлороформом и положить ее так, чтобы вымени не было видно. К несчастью, всякий раз, как Бадди Бэр выворачивал корове шею, бедное животное просыпалось, и стоило ему торжествующе поставить ногу на «бычью» тушу, как она приподнимала голову, смотрела на него и жалобно мычала. . Еще вспоминаю вдохновенные указания, которые Мервин дал паре громадных борцов, итальянцу и турку. Им полагалось убить друг друга с жестокими всхрапываниями и стонами ради моего развлечения, пока я вкушаю жаворонков и ласкаю возлюбленных. Мервин скомандовал им: «Начинайте! И пусть у вас каждое слово работает!».
Я вернулся в Лондон, переполненный новыми впечатлениями, ощущая, что мой горизонт непоправимо расширился. Конечно, нельзя провести пять месяцев в Риме, этом раю переспелых персиков в вазе из гор, и остаться прежним. Подчеркнутое внимание ко греху (возможно, неизбежное в месте, столь открыто посвященном материальному величию Бога, где каждому, кто не склонен всему верить на слово, приходится принимать духовное величие как нечто данное) навевает сонливость и лень. Климат с его дремотными днями и бодрыми ночами только усиливает чувство нервного раздражения и тусклого соблазна, так что в конце концов человек покидает вечный Вечный город с усталым отвращением — только для того, чтобы нетерпеливо ожидать возвращения туда.