При этом он не терял достоинства — возможно, потому, что теперь как никогда стремился «не подвести своих».
Однако именно мой отец первым устал от суеты городской жизни и затосковал по провинции. Это стремление было странным и совершенно для него нехарактерным. Я не знал никого, кто был бы более городским жителем. Не то чтобы он стал когда-нибудь завсегдатаем бульваров, даже если бы в молодые годы имел достаточно средств, чтобы осуществить подобное желание. Он предпочитал улицы поуже и свободу бродить незамеченным. Ему нравилось заглядывать в магазины, ловить такси, звонить по телефону. Возможно, его отъезд в добровольную ссылку стал уходом от самой жизни. Почему? Потому что жизнь становилась тенью того, что было раньше. Он не видел ничего хорошего в долгожительстве, а старики, которые хвастливо просят угадать, сколько им лет, казались ему просто жалкими. Однако до начала долгого и, судя по всему, добровольного угасания ему еще предстояло совершить пару зарубежных поездок для своих военных работодателей. В результате моя мать уехала в деревню первой, чтобы устроиться. Испытывая одиночество и страх после Лондона, она попросила меня купить ей собаку — опять-таки очень нехарактерная просьба.
Я купил щенка золотистого ретривера и взял его с собой в театр, где на сцене был слышен его вой. Я назвал щенка Полковником, в честь своей пьесы.
На следующий день меня посетила несколько мужеподобная дама в твидовом костюме, плоской шляпе и галстуке. Она передала мне родословную и спросила, выбрал ли я уже имя для щенка. Я несколько смущенно сказал, что назову его Полковником.
— О, это вы неплохо придумали, — заметила дама, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Его отца звали Майором.
В то же воскресенье я отвез щенка маме, и он немедленно принялся грызть все подряд: ковры, туфли, холсты и даже мою маму.
Какое-то время у меня не было случая повидать родителей, отец успел выйти в отставку. Я приехал без предупреждения — и к немалому моему изумлению попал на многолюдный вечер. Еще больше удивил меня тип гостей, которых пригласили родители. Все мужчины были пожилыми, и у всех были усы: либо неопрятные рыжие клочья, свисавшие на губы, словно ржавая колючая проволока, либо аккуратно подстриженные щеточки, напоминающие третью бровь, либо белые кусты, забивающиеся в ноздри, как попавший в лицо снежок. У большинства были холодные голубые глаза. Жены их выглядели вполне предсказуемо: усохшие, но приветливые, с чуть заметным нервным тиком и чересчур громкой, но изысканной речью.
Вскоре после моего приезда они начали уходить парами, рассыпаясь в благодарностях. После ухода последней пары я спросил отца, в чем причина подобного собрания. Он возмущенно посмотрел на меня и сказал, что виной в этом я — я и моя мама.
Мама была поглощена живописью и не пыталась воспитать пса, который сильно вырос, избавился от привычки все грызть, но остался совершенно непослушным. Вернувшись в Англию, Клоп решился заняться собакой, чтобы придавать некий смысл ежедневным прогулкам, к которым его приговорили доктора. И вот он стал брать Полковника на прогулки.
Естественно, при движении через деревни собачий нос получал множество новых раздражителей, и пес бросался бежать, повинуясь какому-нибудь неуемному инстинкту. Мой отец начинал окликать его:
— Полковник! Полковник!
Неизбежно открывалась дверь какого-нибудь коттеджа, оттуда появлялся джентльмен в твидовом костюме и говорил:
— Да? Меня кто-то звал?
Встреча заканчивалась добродушным смехом и приглашением выпить.
Отец старался менять маршруты своих прогулок, обходя стороной те деревни, в которых жили полковники, однако полковников оказалось больше, чем он думал, и неизбежно наступил день, когда деревни кончились. Поскольку Полковник оставался таким же непослушным, отец решил отблагодарить всех полковников, которые так быстро отзывались на его оклики, угостив их джином и виски.