Сразу же после свадьбы мы уехали в Голливуд. Со мной Подписали контракт на роль в фильме «Египтянин», и я предвкушал возможность сниматься с Марлоном Брандо, который был в числе главных исполнителей. Я уже появлялся в изображении древнего Рима, увиденного глазами поляка Сенкевича в фильме «Qvo vadis», а теперь мне предстояло появиться в древнем Египте, представленном финном Микой Валтари. Впрочем Рим уже стал частью современного мира, а дух древнего Египта по-прежнему окружен тайнами сфинкса и улыбками кошек, по сравнению с которыми загадочность Моны Лизы кажется тривиальной.
К сожалению, художникам трудно нащупать нечто реальное для Египта помимо застывших фресок и пирамид, и поэтому оформители склонны черпать вдохновение в «Аиде». Данный фильм исключением не стал. Размах оформления подавлял все, что было до того — людей, идеи и сам разум.
Единственное, что сравнится в таинственности с Египтом — это режиссер Майкл Кертис, высокий стройный венгр. Он так давно приехал в Голливуд, венгерский забыл, но так и не выучил американского, не говоря уже об английском. Он жил в собственном мирке, забавном и диком. В его глазах не видно было зрачков — они, наверное, были не больше булавочной головки, а сами глаза у него были ярко-голубые, цвета невинности.
По приезде меня ему представили, и он приветствовал меня с изощренной любезностью имперского командующего, принимающего нового лейтенанта, только что приехавшего из Будапешта. На следующий день меня представили ему снова — с тем же самым результатом. Похоже, за это время он успел меня забыть. По моим подсчетам, в течение первой недели я был представлен ему по крайней мере десять раз, и каждый раз впервые. После этого по его лицу начала пробегать какая-то тень, словно он пытался вспомнить, кто я такой и откуда он меня знает.
Общаться с Майком Кертисом оказалось невероятно трудно. Казалось, он не понимал ни одного моего слова: соглашаясь со мной, делал как раз наоборот. У меня оставался только один слабый лучик надежды. В минуту редкого отдыха он вдруг сказал ни к селу, ни к городу:
— Вена... — Тут он обреченно засмеялся. — Помню, когда я был босоногий мальчишка в Вене, мы с братом продавали в театре леденцы и программки. Вот была жизнь!
Он поднял взгляд к небу, с улыбкой признавая свою удачливость, но почти сразу снова погрузился в непробиваемую отрешенность.
Так случилось, что я как раз получил письмо из венского театра. Там собирались ставить «Любовь четырех полковников» и просили неких уточнений. Письмо было очень специфическим и имело смысл для меня одного, но я подумал, что фирменный бланк заставит предавшегося ностальгии Кертиса выйти из норы и открыться навстречу человеческому общению.
На следующий день, коротенько напомнив ему о том, кто я такой, я сказал:
— Майк, помните, вчера...
— Конечно, я помню вчера, — прервал он меня таким тоном, словно я выразил оскорбительное недоверие к его умственным способностям. Я не дал себя отвлечь.
— Вы рассказывали нам о своем детстве в Вене.
— Это было не вчера, — возмутился он, — а давно!
Его лицо вдруг стало безмятежным.
— Вена... — Тут он обреченно засмеялся. — Помню, когда я был босоногий мальчишка в Вене, мы с братом продавали в театре леденцы и программки. Вот была жизнь!
Он поднял взгляд к небу, с улыбкой признавая свою удачливость, но прежде чем он успел погрузиться в непробиваемую отрешенность, я подсунул ему мое письмо.
Он взял его, и даже не взглянув на бланк, начал читать письмо, словно оно было адресовано ему.
— Мы готовы, Майк! — сказал оператор.
— Майн готт, что за манеры! — закричал Кертис. — Мешать человеку, когда он читает письмо!
Оператор раздраженно отошел, а Кертис вернулся к чтению. Потом засунул письмо в карман и приготовился режиссировать.
Моей главной заботой стало возвращение письма. Дождался конца съемок и, когда Майк собрался уходить с площадки, успел его поймать.
— Майк, — сказал я, — вы не дадите мне письмо?
— Нет, — мягко ответил он тоном праведника, — я не из тех режиссеров, что пишут актерам письма. Я знаю, что есть такие — боятся актеров и пишут, вместо того, чтобы сказать, что думают. Я не такой. Если дерьмо, я говорю. Если чудесно, говорю. Я всегда говорю. Не пишу. Всегда говорю.
Я заскрипел зубами.
— Майк, — сказал я, — вы забрали письмо, которое принадлежит мне.
— Я не почтальон, — с жаром возразил он. — Когда вам придет письмо, оно будет на почте, а на нем ваше имя.
— Майк,- — завопил я, — у вас принадлежащее мне письмо из Вены!
— Вена... — Тут он обреченно засмеялся, — помню, когда я был босоногий мальчишка в Вене, мы с братом...