Он еще не успел договорить фразы, как я залез ему в карман и выудил мое письмо. Он ничего не заметил. Я больше не делал попыток наладить с ним контакт.
О рассеянности Майка Кертиса ходили слухи, что недавно он получил серьезную травму, выйдя из движущегося «Кадиллака», чтобы записать пришедшую ему в голову мысль. Нет нужды добавлять, что вел машину он сам.
По окончании «Египтянина», которого я так и не посмотрел, поскольку еще во время съемок он показался мне бесконечно глупым, Майк Кертис пригласил меня сняться в другом фильме, с Хамфри Богартом. Картина должна была называться «Мы не ангелы».
Предложение задержаться в Голливуде пришлось как нельзя кстати: Сюзанна была на последнем месяце беременности и путешествовать ей было нельзя. Она побывала у модного педиатра, который интересовался лишь размером моего месячного жалования — он объяснил, что берет одну десятую от него. Поскольку эта сумма вычиталась из налогов, у меня начались кошмары, в которых мой налоговый консультант делал мне выговор за то, что мы не завели близнецов, чтобы одного можно было записать в деловые расходы, оставив второго для личного пользования.
Похоже, педиатр не понимал, что, будучи британским подданным и постоянно проживая в Британии, я мог распоряжаться только очень скромными карманными деньгами. Такая роскошь как деторождение была нам не по средствам, так что в конце концов удалось найти канадского врача, который собирался в отпуск в Европу и поэтому был готов получить оплату в фунтах стерлингов.
В Голливуде были нелегкие времена. Кое-кто из моих старых американских друзей, например Адриан Скотт, исчез, и справляться о них было так же опасно, как спрашивать о местонахождении знаменитых коллег в стране диктатуры. Печально известный сенатор Джозеф Маккарти продолжал лютовать, часто выступая по телевидению. Многие люди, казавшиеся мне достаточно стойкими, поддались прискорбной панике, а добродушные дураки выдавали многозначительные и невежественные тирады относительно природы коммунизма и демократии.
Маккарти начал расследовать проникновение подрывных идей в армию США, но что ему удалось продемонстрировать, так это отсутствие моральной храбрости у людей храбрых физически. Смотреть, как увешанные медалями люди тушуются под градом правдоподобных обвинений этого мрачного шута, для человека порядочного было невыносимо. Вот почему я был рад, когда мне предложили сделать пятнадцатиминутную запись для Би-би-си о комиссии Маккарти. В тихих лондонских кабинетах Би-би-си не осознали опасности предстоявшего мне дела и не понимали, что в США люди действительно ежились, Когда слышали имя Маккарти, и поспешно оглядывали собравшихся, чтобы оценить характер и позицию присутствующих. Это было похоже на голливудские фильмы о нацистской Германии.
Я пришел на студию, и скучающий техник спросил меня, кому предназначена моя запись — для Си-би-эс? Я ответил, что для Би-би-си.
— А что это такое? — спросил он, ставя на пустой кассете соответствующие буквы.
— «Британская радиовещательная корпорация».
— Британская! — Он скорчил гримасу, словно удивляясь, что нам уже удалось отказаться от тамтамов на башнях как средства связи.
Я сел за микрофон и прочел текст, который позволю себе процитировать.
«На человека постороннего сенатор особого впечатления не производит: в нем нет огня, нет внешнего фанатизма, нет особых ораторских качеств. Слова даются ему легче, что нормально, но даже слова неохотно сходят с его уст. А взгляд его так же бесстрастно пристален, как у льва, глодающего сухую кость. Голос у него тоскливый и послушно дрожит в моменты эмоциональности. Когда он пытается изобразить сарказм, то похож на автомобиль с севшим аккумулятором, а его шутки вызывают печальный смех, к которому присоединяться не хочется.
Кажется, что он обманул физические ограничения, наложенные на него природой, и превратил свои недостатки в оружие. Его очевидное отсутствие чувства умора делает его неуязвимым для чужого остроумия, его неспособность слушать позволяет игнорировать любые аргументы, его запутанный ход мысли выматывает противников, его неестественно медленная и часто путаная речь заставляет более живые умы работать на пониженной скорости, в неблагоприятных для них условиях. И тем не менее, как ни неуклюж сенатор в действии, он, подобно разгневанному носорогу, изменяет направление движения с пугающей легкостью. Ум, обученный искусству тактической выгоды, движет вперед этот громоздкий механизм.
Всякий раз, когда ему приходится признать, что что-то ему неизвестно, он говорит это тоном, подразумевающим, что этот факт и не стоит внимания. Когда он говорит, что что-то знает, то интонации его намекают на то, что другие этого не знают — и не узнают. Этому человеку таинственные голоса приказали идти искоренять коммунизм,, и он видит врага в каждом встречном.