Ни один человек, который любит спорить, любит подвергать все сомнениям и наслаждается свободным взглядом на историю и текущие события, не может быть коммунистом. Однако антикоммунизм — это не вероисповедание, и демократия — это не вероисповедание. Это — способ наслаждаться свободой, проветривать мысли, демонстрировать взаимоуважение, даже при разногласиях. Это наследие, на котором основаны законы. Это — наследие, которое обычно было столь близко сердцам граждан этой огромной республики и за которое умирало так много ее сыновей.
Когда антикоммунизм пытается стать вероисповеданием, он сражается оружием своего врага и, как и его враг, плодит несправедливость, страх и коррупцию. Он отбрасывает истинную основу демократии и разрушает чувство морального превосходства, без которого невозможна победа нравственности.
Величественные Соединенные Штаты инстинктивно понимают — и часто учили нас, жителей более древних стран, — что демократия не может быть тюрьмой: это комната с распахнутыми окнами».
Когда я оторвал взгляд от бумажки, то увидел, что кабинка, где совсем недавно присутствовал только один скучающий техник, стала напоминать аквариум в ресторане: к стеклам приклеилось множество удивленных и завороженных лиц. Не хватало только пузырьков воздуха.
Я уходил под град вопросов:
— Эй, вы правда так думаете? Вы работаете на какую-то группу? А, когда это будут передавать? Неужели в Англии такое примут?
В киностудии сильно встревожились и попросили меня на время лечь на дно и не отвечать.
Наша дочь Павла родилась в больнице Святого Иоанна в Санта-Монике 2 июня 1954 года, днем, в половине четвертого. Тем вечером я был приглашен к Богартам, и пришел с опозданием, проведя день в больнице. Хэмфри смешивал коктейли в баре у входа в гостиную.
— Ну? — спросил он, встревожено глядя на меня.
—Девочка. Обе чувствуют себя хорошо, — ответил я.
Его обычно доброе лицо вдруг скрылось под маской равнодушия, которой он был знаменит.
— В чем дело? — спросил я не без иронии. — Не одобряете?
— Нет-нет, — пробормотал он, — примите мои поздравления и все такое прочее. Я просто представил себе, какой вопль издадут эти бабы в гостиной, когда вы им скажете. — И, держа поднос с бокалами, он карикатурно изобразил звуки, какими полная комната женщин встречает известие о рождении ребенка: О-о-а-х!
Мы вместе прошли в гостиную. Хэмфри сказал, что хочет сделать объявление, и деревянным голосом шпрехшталмейстера из провинциального цирка произнес:
— Питер только что стал отцом девочки. Мать и ребенок чувствуют себя хорошо.
— О-о-а-х!
Хэмфри послал мне самый злобный взгляд из своего репертуара и начал раздавать мартини. Я понял, что его имитация вовсе не была карикатурной.
Когда я закончил сниматься, мы решили возвращаться в Англию медленно — на корабле, через Мексику, Кубу, Гаити и Ямайку. Там мы пересели на французский корабль, который на пути в Плимут останавливался в Гваделупе, на Мартинике, Порт-оф-Спейне, Ла Гуайре и Виго.
В покинутом Голливуде было здорово, несмотря на постоянные трудности с деньгами. Мы были молоды и полны жажды приключений, и жизнь в нашей крошечной квартирке была полна событий, в основном приятных. Нашим соседом был Франк Синатра, который тогда все еще был отшельником, грустным и боготворящим Аву Гарднер. Он пел чуть ли не круглые сутки. Я в тот момент писал «Романова и Джульетту», и, хотя это были, конечно, не немецкие бомбы, звуки несмолкаемой серенады, доносившейся сквозь картонные стены, мешали сосредоточиться.
Когда я сказал об этом жене, она прочла мне нотацию:
— Вот человек, который трудится над своим дарованием, постоянно оттачивая мастерство, стремясь к полному совершенству, неотступно стремясь к вершинам своей профессии. А ты...
В этот момент пластинку заело. Это были патефонные записи, просто стена задерживала звук оркестра!
Однажды, когда мы сидели у него в гостях, играл неизбежный патефон. Он на секунду ушел из комнаты, чтобы приготовить коктейли. В его отсутствие появилась Джуди Гарланд со стопкой пластинок и заменила его пластинку своей собственной. Он вбежал так стремительно, словно услышал грабителей. А потом сам смеялся над своей реакцией.
Поскольку основной гонорар мне переводили в Англию, поездку мы совершали на деньги, сэкономленные на съемочных. Мексика разбудила в нас аппетит к дальнейшим путешествиям — в особенности Юкатан, который так не походил на остальную страну. Древний город Мерида располагался в сердце коротко подстриженных джунглей, как оазис тишины посреди воплей ягуаров и хриплого хохота экзотических птиц. Единственными звуками был скрип ветряных мельниц, которые были повсюду. Безупречно чистые кухни с медной посудой напоминали обстановку голландских домов, что прекрасно сочеталось с ветряными мельницами. А поскольку местные жители — маленькие, хрупкие и очень тихие — похожи на индонезийцев, легко было представить себе, будто находишься в каком-то колониальном поселении.