Перед тем, как начать играть в «Романове и Джульетте» в Америке, я снялся в фильме, который ставил в Париже грозный Анри-Жорж Клузо. Он славился огромным умом и утонченной жестокостью, но я не нашел подтверждений ни тому, ни другому. В нем чувствовалось желание быть жестоким, но ему явно не хватало на это пороху, а его ум проявлялся главным образом в том, что он очень часто менял свои решения. Он оправдывал себя, говоря, что пленка стоит не больше, чем бумага.
Чтобы подорвать мою веру в себя, он сказал, что на мою роль идеально подошел бы Гэри Купер. Я ответил, что Гэри Купера он никогда не смог бы себе позволить. Коньком Клузо была его нелепость. Она либо оправдывала себя, либо нет. В случае с этим фильмом она себя не оправдала.
Был случай, когда Клузо холодно посмотрел на меня и спросил:
— Почему мы с вами не ладим?
— Предположим, что мы оказались в какой-то далекой стране, — ответил я, — и я вызываю врача. Появляетесь вы и, не говоря ни слова, открываете свой чемоданчик и достаете оттуда самый что ни на есть угрожающий набор хирургических инструментов — пилы, иголки, скальпели, трубки. Тщательно выбираете самую острую и длинную иглу и стерилизуете ее в пламени. Потом с профессиональной решительностью вы наставляете ее мне в глаз. Когда я уже ощущаю жар иглы, вы впервые заговариваете со мной. «Кстати, а чем вы занимаетесь?» — осведомляетесь вы.— «Я врач», — отвечаю я.
Клузо повернулся и ушел. Он явно не ожидал услышать такой ответ.
После этой невротической фантазии я снялся в очень милой картине — истории о нехорошем адвокате из Нью-Йорка, который настолько жаден, что не может купить себе собаку и сам лает за дверью, чтобы избавиться от нежеланных посетителей. Естественно, он превращается в собаку. Эту басню со странным названием «Un Angel Volo Sobre Brooklyn» снял в Мадриде венгерский режиссер-эмигрант Ладислав Вайда.
Потом мы всей семьей отправились в Америку — мою пьесу должен был ставить Джордж Кауфманн, приспособив ее к местным вкусам.
Мы давали спектакли в течение всего сезона, а потом, после отдыха, начали гастрольные поездки.
Отдыхали мы на юге Франции. Однажды меня пригласили на коктейль на яхту, которая стояла в гавани Канн. Желая увидеться там с одним деловым знакомым, я принял приглашение, хотя не был знаком с хозяином яхты, североафриканским фабрикантом ковров, французом по происхождению и мексиканцем по гражданству.
Через час после прихода я купил эту яхту, 58-футовый стальной кеч, построенный в Амстердаме в 1929 году Де Врие Лентшем. Более элегантного и изящного судна себе и представить нельзя. Его прошлое очень романтично. Заказчиком был доктор Букар, который сделал состояние на рвотном средстве на молочной основе, называвшемся «Лактеол», — французские младенцы с этим лекарством хорошо знакомы. Так что первое имя этой шикарной гоночной яхты было... «Лактеол», конечно!
К тому времени, когда она попала ко мне в руки, ее называли «Кристина», что вело к бесконечным осложнениям, поскольку такое же имя было у плавучего дворца Онассиса. По ошибке я иногда получал таинственные послания, например: «Багдаду не время двадцать миллионов достаточно Каракристидис» или «Разрешите возврат восемнадцати танкеров оплата по доставке в Монровию Филемонопулос».
Было очень досадно, что нет возможности отреагировать на эти послания так, как мне хотелось бы, так что в конце концов я не без огорчения решил прекратить поток этой соблазнительной информации, переименовав яхту в «Ничего». Это русское слово имеет те же оттенки значения, что испанское «Quien Sabe?» или арабское «Иншаллах». Если аллаху не угодно было, чтобы я нажил состояние на танкерах, расшифровав эти послания, то я готов был удовлетвориться тем, что я имею «Ничего». Моя опрометчивая, бездумная покупка подарила мне много счастливых часов.
Будь я Полом Гетти или Онассисом, все равно не представляю себе большей роскоши, чем возможность прибыть в Стамбул, когда заблагорассудится, не уведомляя об этом ни одну авиакомпанию. Вид минаретов в розовой морской дымке, когда заходящее солнце в последний раз на секунду прикасается к золотым куполам, прежде чем утонуть в густом пурпуре позднего вечера, а месяц, хрупкий, как ноготок младенца, бледно светится над головой — такую красоту ощущаешь как глубоко личное достижение. Точно так же выращенная у себя в огороде фасоль имеет совсем не такой вкус, как купленная в магазине.