Оливье давно признался друзьям, что мечтает стать первым в Англии артистом-пэром, и ловкость, с которой он строил карьеру, неуклонно идя к отличиям и наградам, заслуживает всяческих похвал. Он был девой-весталкой рядом со шлюхой-Лоутоном, и в то же время, когда Лоутон услаждал свой взор, работами великих художников, выныривая из своего бассейна для
размышлений, Ларри страдал над арифметикой счетов и квитанций, пытаясь всячески сэкономить на супермаркетах. Их цели были совершенно разными, и оба не принимали другой точки зрения.
По какой-то причине — может, просто из-за постоянного контакта — оба сделали меня своим наперсником. Чарльз был очень недоволен тем, что Лоуренс якобы имеет влияние на Керка Дугласа, а поскольку он считал, что уже не обладает нужным весом противодействия таким козням, то решил дуться и капризничать, в этом он был настоящим мастером. Руководство студии поручило мне навести мосты и выяснить, что Лоутону нужно. В результате этого я переписал все сцены, в которых играл вместе с Лоутоном, и мы репетировали их дома, у него и у меня, часто засиживаясь до полуночи. Кубрик принимал то, что мы делали, практически без изменений, и каждая сцена снималась за полдня. С Лоутоном было легко работать: его переполняло чувственное наслаждение самим процессом игры.
В Одной из моих первых сцен с Лоуренсом Оливье я бросался к его лошади, которая шарахалась среди огромного скопища пленных, хватал ее за уздечку и, глядя в глаза ее безупречному всаднику, в образе гнусного работорговца говорил:
— Если я укажу вам Спартака, о Божественный, вы отдадите мне женщин и детей?
Следовала невероятно долгая пауза: Лоуренс закатывал глаза под полуприкрытыми веками, облизывал губы, расправлял изнутри щеки языком, наклонял голову, словно иронизируя над причудами судьбы, а потом снова застывал в образе земного божества, жестокого, благородного и утонченного.
— Спартака! — вдруг вскричал он неожиданно, словно прорезав небо бритвой, а потом прошипел: — Ты его нашел?
Я был настолько потрясен этой паузой и выразил на лице изумление. Потом с непроницаемым лицом обвел взглядом пленных и позволил себе мимолетно улыбнуться какой-то своей мысли, отогнал ее и собрался было что-то сказать, но передумал. Я сыграл всю гамму непочтительности, приниженности и неискренности, как он только что — тщеславия, властности и угрозы. И, наконец, когда он меньше всего ожидал этого, я позволил себе обронить едва слышное «Да».
— Любезнейший, — сказал Оливье деловито, но с заметным раздражением, — нельзя ли сказать это ваше «Да» немного быстрее?
— Нет, — вежливо ответил я.
Мы посмотрели друг другу прямо в глаза и одновременно улыбнулись.
Все знают, что Оливье — великолепный актер. В некоторых ролях ему просто нет равных. Его Ричард III обладает гипнотической мощью, злобным изяществом и остроумием, подобного которому я больше нигде не видел. В некоторых комических ролях его простоватая бодрость также превосходна. А вот Гамлет, заявленный им как «человек, который не может принять решения», подходил ему гораздо меньше, поскольку Лоуренса совершенно невозможно представить себе в состоянии нерешительности.
В нем все так великолепно отрежиссировано, так строго обуздано, так идеально отрепетировано, что для неожиданностей, небрежностей или случайностей почти не остается места. Он может быть — и бывает — чудесным спутником. Когда он избегал журналистов во время расставания с Вивьен Ли, я встретил его в римском аэропорту и, с разрешения итальянских властей, умчал в снятый мною дом прямо с посадочной полосы. В Нью-Йорке он с Джоан Плаурайт обедал с нами тогда, когда об их отношениях еще никто не подозревал. Теперь, после тяжелой болезни, он обрел спокойствие духа и купается в лучах заслуженной славы в окружении своих маленьких детей и невероятно талантливой жены.
Однако признаюсь, что во время съемок «Спартака» я хоть и наслаждался его откровенностью и доверием, стараясь их заслужить, но чувствовал себя рядом с ним неловко — как на площадке, так и вне ее. Он всегда так четко знал, что делает, что я невольно оставался настороже. И если мои сцены с Лоутоном были азартны и даже легкомысленны, то игра с Оливье больше напоминала поединок на шпагах.
Когда мне дали «Оскара» за лучшую роль второго плана, Лоуренс прислал мне телеграмму с благодарностью за то, что я обеспечил ему такой хороший первый план. Это была шутка, конечно.
Позже, когда нас обоих выдвинули на премию «Эмми», его — за «Луну и грош», меня — за «Босиком в Афинах», Академия телеискусства уведомила меня, что Оливье не сможет присутствовать и если премию дадут ему, он просит меня принять ее от его имени. Я приготовил благодарственную речь от его лица. Несколько часов спустя премию дали мне, так что пришлось произнести речь, сочиненную для него, внеся в нее импровизированные поправки. Я со сцены объяснил причину долгих пауз, и аудитория хорошо приняла эту шутку.