Майрон вернулся с маленьким блестящим серебристым подносом в руках. На подносе блестел крошечный шейкер, рядом — бокал для мартини. Майрон наполнил бокал — в жидкости замерцали пластинки льда. На дне бокала покоилась маслина. Приятный сюрприз. Шмидт тут же заметил Майрону, что это самый холодный и вкусный мартини, который ему приходилось пробовать в гостях.
Тогда выпейте еще, что осталось в шейкере. До обеда есть время.
Да, время. Этот обед продлится никак не меньше двух с половиной часов, а то и все три. Если взять такси прямо до автобуса — и, наверное, так и будет, поскольку Шарлотта не проявила никакого желания пообщаться после обеда, — он успеет на семичасовой рейс. И вечером съест гамбургер и выпьет сколько захочет мартини в «О'Генри». Поздно в кровать, поздно вставать. Для старика-пенсионера тут нет ничего дурного. Купол из прозрачного хрусталя — как тонкий винный бокал, который то сожмешь в пальцах, то отпустишь, то сожмешь, то отпустишь, — опустился на Шмидта, отделив его от остальных, установив между ним и остальными достаточную, но не вызывающую дистанцию. Купол не разбился и когда он сел за стол между Ренатой и бабушкой Лией.
Последнюю, к eго радости целиком захватил разговор с внуком Сетом. Шмидт верно угадал — парень тоже из Вашингтона, и, судя по всему, проводит в бабушкином доме немало времени. Может, он остается следить за домом, когда старики уезжают, а может, постоянно живет у них на заднем дворе? В данный момент у Шмидта не было ни времени, ни желания выяснять это. Он почувствовал на себе взгляд Ренаты и улыбнулся ей в ответ через хрустальную стенку.
Похоже, я слегка захмелел, сказал он. У вашего мужа такой крепкий мартини. Я приду в себя, лишь только отведаю вашей индейки.
Она улыбнулась в ответ.
Да, он у него убийственный. Он держит джин в морозилке, а вермут в холодильнике. Лед в таком питье почти не тает. Ну и, кроме того, я думаю, вы волнуетесь.
Теперь уже нет, но волновался. Очень волновался. Даже не могу припомнить, когда меня последний раз приглашали на обед, где я никого не знаю. Может, и никогда.
Тут она рассмеялась.
Ну уж Шарлотту с Джоном вы знаете. Джон проводит у вас столько времени, что в этом доме стал уже чужаком.
Знаю ли? Понимаете, я сомневаюсь, что знаком хоть немножко с этой их ипостасью. Не представляю, как с ними себя вести. Наверное, мне нужно кого-нибудь попросить, чтобы меня им представили. Вы не могли бы?
Так грустно, что мамы Шарлотты с нами нет. Мне кажется, женщины инстинктивно видят правильную линию поведения в таких ситуациях. Она бы во всем разобралась. Ужасно, что вам пришлось одновременно переживать такое огромное горе и эту важную перемену в жизни дочери.
Вы очень добры, что прислали соболезнования. Я помню ваше письмо. Хорошее. Полагаю, в силу вашей профессии вы знаете, как правильно сказать то, о чем большинство людей вообще не может говорить. Кажется, я вам не ответил. Я никому не ответил. И, боюсь, никогда не отвечу.
Это и не нужно. Выпейте еще Майронова вина, пока не подали шампанское. Мне кажется, Майрон собрался сказать немало тостов. И, пожалуйста, останьтесь после обеда — нам надо поговорить. У всех тут свои планы, все куда-то собираются. Мы будем одни.
Индейку разрезали на кухне. Одна из чернокожих леди несла ее вдоль стола, а следом двигалась вторая с блюдом, на котором возвышалась горка картофельного пюре, усеянного какими-то пятнышками, наверное, жареным луком. Счастливый доктор Майрон! Шмидту никогда не нравилось, стоя во главе стола, нащупывать сустав, чтобы отрезать ножку, выполнять заказы вроде: мне только темное мясо, нет, только белое, или: темное и кожу; нашаривать длинной ложкой последние остатки начинки, ждать или подниматься раздавать добавку, не успев покончить с тем, что у него на тарелке. Заговор, имеющий целью ни разу за всю жизнь не дать ему попробовать индейку прежде, чем она превратится в груду холодных объедков — вот как это называется! Шмидт отметил отсутствие ужасающего ямса. Мэри считала его обязательной частью блюда, но сама никогда к нему не притрагивалась. Развлечет ли это Ренату? Шмидт взял и рассказал ей историю про ямс во всех подробностях.
Обед начинал ему нравиться, несмотря на то, что сквозь хрустальный колокол собственный голос казался ему далеким, будто он слышал его откуда-то издалека. Шарлотта положила себе кусок индейки, и Шмидт воскликнул: Гузку, детка, не упусти гузку!