Тогда из трех возможных вариантов (их, конечно же, в разы больше, но уверен, что все миллиарды вариантов занятий выпускника можно отнести к одной из этих категорий, кроме, пожалуй, службы в армии – верха желаний каждого розовощекого умника мужского пола после выпуска из ВУЗа) … о чем это я… ах да, из трех вариантов я выбрал второй. Мне он показался самым безобидным и, возможно, дающим какие-то перспективы. Решил провести год в Европе, чтобы понять, что же «мое» в этом многогранном и неизвестном мире. Хочу сказать, что это на время заглушило ощущение скуки. Понимаю людей, которые путешествуют всю жизнь. Это похоже на бегство от бешеной собаки со стекающей по морде пенообразной слюной, укус которой равен мучительной смерти: путешественник меняет заграничные паспорта, самолеты, визы, отели и ночлежки, паэлью на пиццу и наоборот, только чтобы убежать от этой демонической собаки, которая вот-вот норовит схватить его за ляжку.
Некоторым удается бежать – не зря Минздрав предупреждал, что курение портит легкие, и они вовремя бросили эту пагубную привычку – и конец жизни наступает раньше, чем бешеная собака схватит свою очередную добычу. Ну, а курильщики в этом забеге опять в проигравших. Сидишь вот так вот, куришь себе сигаретку где-нибудь в Риме на Пьяцца Навона поздней ночью или в Барселоне, любуясь на фонтаны Монжуика, и понимаешь, что несмотря на весь твой побег, тебе скучно. Все – клыки бешеной собаки со страшной силой сомкнулись на голени – спасения нет, потрачено. Не стоит и пытаться вырваться (но вы будете, поверьте мне). Вы объездите еще полсвета, перепробуете кучу блюд и скурите множество сигарет до того момента, когда поймете окончательно, что «каторжная жизнь на острове Сахалине ничем не отличается от жизни в Ницце, что разница между мозгом Канта и мозгом мухи не имеет существенного значения, что никто на этом свете ни прав, ни виноват, что всё вздор и чепуха и что ну его всё к чёрту.» Извините, Антон Павлович, немного увлекся. Рассказ уж больно хорош. Вы-то, похоже, в скуке на пару порядков побольше меня понимали.
Меня собака догнала, как сейчас помню, в горах Грузии. Природа, красота, снег лежит на безмолвных вершинах, вино льется рекой… а скучно. А что, пожалуй, не худший вариант, где можно поскучать. И уж тем более не самый плохой, чтобы решить вернуться домой и найти работу. Тогда я подумал, что это не скука. Это просто во мне просыпается чувство ответственности: за себя и за родителей. По поводу благосостояния родителей я мог бы не беспокоиться: его бы хватило еще на парочку путешествующих по миру оболтусов-сыновей, но все-таки что-то меня позвало обратно. Теперь-то я знаю – что. Тогда я вернулся домой и устроился в третьеразрядную газетку, окончательно убив свое свободное время и получив взамен лишь стойкую непереносимость типографской краски и пятьсот евро ежемесячного заработка. На жизнь этого хватало с трудом, но я думал, что нужно лишь перетерпеть неблагоприятный период в жизни, чтобы потом началась белая полоса. Кто же знал, что белую полосу я принял за черную!
В один из вечеров в барах, которые я проводил в то время с завидной периодичностью, потягивая свой кисло-соленый гёз из неприспособленного для него широкого пивного бокала, увидел за столиком в углу прелестную молодую особу. В бокале – несмешанный ламбик, явно моя аудитория. Подошел, поговорили. Через три недели переехала жить ко мне. В течение этих трех недель все было прекрасно, любовь шла по нарастающей. На время я даже забыл об укусе бешеного бульдога в Кавказских горах: вот на что способна химическая реакция в организме, называемая некоторыми романтиками любовью. За три недели мы выпили немало бельгийского в том баре, а также и в других, разбросанных по всему городу. Говорили о музыке, литературе, путешествиях. Оказалось, что ей нравится рок-н-ролл пятидесятых годов и Раммштайн, читает Бредбери и Оруэлла. Любое смешение жанров было ей по душе: могла даже свой любимый ламбик жигулевским запить. Мне это нравилось, я открывал ее мир невообразимых контрастов, подобно тому как тринадцатилетний школьник открывает для себя берег реки, куда он уехал в одиночку на велосипеде без ведома родителей. Она была девственницей. Сначала было больно, потом обоим стало нравиться. В некоторых позах она была прямо-таки хороша. Первый этап нашей любви мы прожили в барах и прогулках по освещенным уличными фонарями мостовым. Второй этап – в нашей уютной студии.
Она сносно готовила, но еще чаще, дабы оставить вечер свободным для любовных утех, мы заказывали еду. Было хорошо и даже не скучно. Она приходила с учебы в университете часов в шесть вечера, я на час позже притаскивался из редакции. Кажется, нас тогда мало интересовало, что происходит у нее на учебе или у меня на работе. Нам просто было хорошо. Размер кровати позволял нам делать все, что хотелось, даже с запасом. А потом мы взяли билеты в Виго. Выбор города был такой же странный, как и ее излюбленное сочетание в выпивке. Виго в ноябре был плох. Было пасмурно, с океана дул промозглый ветер и казалось, что весь город олицетворяет то, от чего я бежал последний год после выпуска. И даже дешевый астурийский сидр, разлитый в огромное количество малюсеньких стеклянных бутылочек, не помогал. Чтобы не броситься в океан с прибрежных скал пришлось уехать на юг, в Португалию. В Лиссабоне было получше. В последнюю нашу ночь перед возвращением домой смотрели на корабли в гавани с тихой смотровой площадки ресторанчика, почти как у Ремарка. Только те бежали от реальной угрозы, а мы – от выдуманной, призрачного порождения моего больного клочка серого вещества.