–А в каком возрасте утонула Эрна? Спросил я.
–Ох, она была так молода, так юна и наивна. Но в ней была какая-то зрелость, я думаю ее поступок был очень зрелым. Но, это, наверное, я сужу по ее творческой душе, такой легкой и светлой, как весеннее небо, которое здесь так редко. И Доротея разлила чай по кружкам, приговаривая: кажется, заварился.
–Расскажите?
–В тот день она проснулась рано, около 5 утра, вышла в столовую и долго смотрела на гладь озера, отказалась от завтрака, а позже заперлась в библиотеке и не выходила до вечера.
Вечером она спустилась к ужину, нарядная. Я обратила внимание на ее глаза в тот вечер, они были припухшие, было видно, что она очень долго плакала. Но глаза были красивые, в обычные дни веки у неё были опущены, такое строение, а как только она поплачет, они набухали и превращались в миндалины, и так горели, так горели, но горели от горечи, превращаясь постепенно в стекло.
После ужина, она сказала мне, чтобы я не запирала никакие двери на ночь. И что она ляжет раньше.
Утром следующего дня она не спустилась, я пошла ее проверить и не обнаружила в комнате и постель не была расстелена со вчерашнего дня. Я отправилась в библиотеку и там обнаружила письмо и ещё кое-что, пойдёмте я вам покажу.
Мы вошли в библиотеку, это была круглая комната, с очень высокими потолками, наверное, метров 5 или 6, и на каждой книжке была приклеена какая-то записка. Стол стоял посередине.
–Зачем каждая книжка подписана? -удивлённо спросил я.
–А вы подойдите поближе, посмотрите, сказала старушка.
Я подошёл к стеллажу и наклонился, чтобы прочитать, там было написано: «я люблю тебя», на каждой записке которую я мог рассмотреть было написано: «Я люблю тебя».
–И на верхних полках тоже самое? Почему вы до сих пор их не сняли?
–Да. Ещё она оставила письмо, лучше я вам его зачитаю, так будет более ясно.
–Да, конечно. И я ощутил у себя в груди легкое недомогание.
Доротея начала читать:
Я проснулась сегодня и поняла, что ты уже не придёшь. В своей груди я почувствовала жжение, как будто маленький еж поселился там, будто он бегал по кругу и царапал своими иголками мою грудь. Я прошла в столовую к завтраку, но съесть ничего не смогла, долго смотрела на гладь озера и не могла ни о чем думать, тремор охватил мое тело, ёж размножался. Я ушла в библиотеку и написала для тебя эти записки с «я люблю тебя». Я никогда не говорила тебе этих слов прежде, потому что не чувствовала этого, не чувствовала любви. Я чувствовала тепло, нежность иногда злость, но не любовь. Я так думала. А оказалось это и была любовь, я писала через любовь к тебе. Я теперь поняла, что не смогу писать.
Каждое утро я просыпалась от прикосновения твоей руки к моей спине, ты гладил меня каждое утро, день изо дня, но не сегодня. И я поняла, что я не смогу жить без твоей руки, без этого прикосновения. Мне кажется, что я и писать то не смогу, как будто я не из своей энергии это дарила миру, как будто твои прикосновения были этой энергией. Прости меня, но я не смогу пережить даже дня без тебя, я не смогу жить надеждой, что ты вернёшься, что ты будешь гладить меня, как и прежде. Эти животные съедят меня изнутри. Эта боль не сопоставима с физической болью. Мне нужно чтобы меня гладили, как оказалось, что это важнее еды, воды и воздуха. Мне нужно чтобы меня гладил ты. Я не могу себе представить, что это будет кто-то иной. Когда я представляю себе это, эти ежи пожирают меня, в этот момент я испытываю самую сильную боль. Ты.Ты.Ты. Только ты. Я люблю тебя. Я была так резка с тобой последнее время, говорила тебе о ненависти, но ты продолжал гладить меня, каждый день, каждый день, но не сегодня. Прости меня, прости за это. Если бы я знала, что я тебя люблю, я бы сделала иначе. Ибо я чувствую иначе. Но эту боль мне не пережить. Я утону сегодня чуть раньше полуночи, если ты не придёшь. А ты не придёшь. Я знаю. Твоя Эрна.
Старушка сделала паузу, после посмотрела на меня, и повернула корпус тела к окну, встав ко мне профилем.
На самом деле она рассталась с Павлом намного раньше, его никто никогда не видел, она встречалась с ним в Петербурге. Подробностей их истории я не знаю. Эрна умерла спустя несколько лет. Она оставила записку и для меня, где она рассказала, что определила для себя так: с того дня как они расстались, она писала каждый день записку и приклеивала ее на книгу, когда была приклеена записка на последнюю книгу, в тот день она и утонула. Ещё она наказала мне держать все двери открытыми, потому что у Павла клаустрофобия и никогда не выключать свет. Собирать каждый день из нашего ботанического сада сорок розовых роз и ставить в гостиной, каждый день разжигать камин к пяти вечера и готовить ужин. Я делаю это уже девятнадцать лет, каждый день.