Летом 408 г. после победоносной военной кампании Алкивиад во главе флота возвращается в Афины. Вот как описывает это возвращение историк Диодор (I в.):
"Афинские стратеги вместе с флотом и добычей поплыли в Афины, совершив блестящие подвиги во славу отечества. Их встретил весь народ, ликуя по поводу их успехов. Кроме того в Пирей сбежалось много иностранцев, а также детей и женщин. Действительно, возвращение стратегов представляло собою чрезвычайное зрелище: они вели за собой не менее двухсот взятых в плен судов и огромное количество пленных и добычи; их собственные триеры были тщательно разукрашены золоченым оружием, венками, добычей и всяким другим убранством. Огромные толпы сбежались к гаваням посмотреть на Алкивиада, так что весь город совсем обезлюдел, даже рабы проявили не меньшую горячность, чем свободные. Действительно, к этому времени этот человек окружил себя ореолом, и господствующие (в смысле состоятельные — Л.О.) элементы в Афинах считали, что наконец-то им удалось найти человека, способного открыто и смело противостоять демократии; низшие же слои думали, что он будет их наилучшим соратником, с беззаветной решимостью будет потрясать основы государства и будет опорой нуждающихся… Одним словом, почти все были о нем очень высокого мнения и думали, что вместе с его возвращением к ним придет и удача в делах; кроме того, они надеялись, что точно так же, как лакедемоняне взяли верх, когда он стал их соратником, и они снова станут преуспевать, заполучив в союзники этого мужа. Когда флот причалил к гавани, вся толпа устремилась к кораблю Алкивиада; когда же последний сошел на берег, все приветствовали его, радуясь одновременно и его успехам и его возвращению. Обратившись с ласковым приветом к толпе, он созвал Народное собрание; здесь он выступил с длинной речью по своему собственному делу и так расположил к себе толпу, что все признали государство виновным в вынесенных против него постановлениях; поэтому ему было возвращено его конфискованное имущество, были брошены в море стелы, на которых был вырезан обвинительный акт и другие вынесенные против него решения; далее было постановлено, чтобы Евмолпиды (жрецы — Л.О.) уничтожили проклятья, которые они произнесли против него в то время, как он был обвинен в кощунственном оскорблении мистерий. Наконец, его назначили стратегом с неограниченными полномочиями — как над сухопутными, так и над морскими силами, вверив ему все войско. Другие стратеги были выбраны по его указанию". (XIII, 68)
Могло бы показаться, что афиняне обрели себе нового незаурядного лидера. Однако славе и влиянию Алкивиада суждено было просуществовать всего лишь немногим более года.
Вскоре после возвращения, флот под его командованием вновь отплывает из Афин с целью вернуть в состав империи ряд островов Ионии, освободившихся от афинского господства. Афиняне с нетерпением ждут победных реляций. Их не последовало, и, с уже знакомой нам быстротой, восхищение толпы сменяется недовольством. Плутарх пишет по этому поводу:
"Если бывали люди, которых губила собственная слава, то, пожалуй, яснее всего это видно на примере Алкивиада. Велика была слава о его доблести и уме, ее породило все, совершенное им, а потому любая неудача вызывала подозрение — ее спешили приписать нерадивости, никто и верить не желал, будто для Алкивиада существует что-либо недосягаемое: да, да, если только он постарается, ему все удается! Афиняне надеялись вскоре услышать о захвате Хиоса и вообще всей Ионии. Вот откуда и возмущение, с которым они встречали известия о том, что дела идут не так-то уж быстро, не молниеносно, как хотелось бы им". (Алкивиад, XXXV)
Осенью 407 г. в Афины пришло известие о поражении флота. Дело было пустяковое. В то время персы, обеспокоенные успехами Алкивиада, помогли спартанцам снарядить новый флот. Эскадра под командованием Лисандра приплыла к ионийскому побережью. При появлении афинского флота она укрылась в Эфесской гавани. Афиняне расположились неподалеку — снова у острова Самос. Несмотря на недавние громкие победы, афинская казна опустела, и Алкивиаду нечем платить жалованье гребцам. Он отправляется в прибрежные, уже покорные Афинам города собирать дань, а командование флотом поручает кормчему своего корабля, Антиоху. Тот самовольно ввязывается в небольшое морское сражение с Лисандром у Эфеса и теряет 15 кораблей. Алкивиад, вернувшись, старается взять реванш за это поражение, но ему не удается выманить Лисандра из гавани.
Этим немедленно воспользовались завистники и враги Алкивиада. Главный из них, Фрасибул, еще будет играть важную роль на заключительном этапе нашей истории. Поэтому есть смысл приглядеться к образу его действий уже сейчас. По свидетельству Плутарха:
"Тогда Фрасибул, сын Фрасона, один из тех, кто, ненавидя Алкивиада, служил под его началом, уехал в Афины, чтобы выступить с обвинениями. Стараясь озлобить афинян, он утверждал в Собрании, будто Алкивиад потому погубил все дело и потерял суда, что с унизительным легкомыслием распорядился своими полномочиями, передав командование людям, которые заняли при нем самые высокие посты благодаря лишь умению выпивать и матросскому бахвальству, передал для того, чтобы самому беспрепятственно наживаться, плавая куда вздумается, пьянствовать да распутничать с абидосскими и ионийскими гетерами, — и все это когда стоянка вражеских судов совсем рядом!..
… Народ поверил врагам Алкивиада и, желая выразить ему свое нерасположение и гнев, избрал новых стратегов". (Там же, XXXVI)
Алкивиад отстранен от командования. Считая за лучшее в Афины не возвращаться, он уезжает во Фракию, где поселяется как частное лицо. Тремя годами позже тираны, захватившие власть в Афинах, подошлют к нему убийцу, и он умрет на руках последовавшей за ним в изгнание гетеры Тимандры.
Читатель, познакомившийся с полной измен биографией этого блестящего авантюриста и себялюбца, вряд ли питает симпатию к Алкивиаду. И все же он, вероятно, должен недоумевать по поводу легкомыслия афинского демоса. Во второй раз, по одному навету, даже не потрудившись проверить справедливость выдвинутых обвинений, народ смещает своего лучшего полководца. Во всяком случае, Плутарх недоумевал. А по его свидетельству и сами афиняне спустя несколько лет, уже после падения демократии:
"… сокрушались, перечисляя свои заблуждения и промахи, и самым непростительным среди них признавали вторую вспышку гнева против Алкивиада. И верно, ведь он ушел в изгнание без всякой вины, меж тем как они, рассердившись на его помощника, постыдно лишившегося нескольких кораблей, куда более постыдно лишили государство самого опытного и самого храброго из полководцев". (XXXVIII)
В связи с этим встает естественный вопрос: как отличить свободное волеизъявление народа, которое выше я назвал его суверенным правом при демократии, от слепой безответственности разъяренной толпы? В спокойной обстановке, выслушав аргументы за и против какого-либо решения, народ способен проявить "коллективный здравый смысл", но в состоянии исступления он может совершать бессмысленные и порой самоубийственные поступки. Вот здесь и должны в полную силу заработать "механизмы торможения". Во-первых, закон, неукоснительно требующий предварительного обсуждения любого решения в Совете лучших представителей народа, а, во-вторых, авторитет лидера демократии. Напомним уже цитированный отзыв Плутарха о Перикле:
"В народе, имеющем столь сильную власть, возникают, естественно, всевозможные страсти. Перикл один умел искусно управлять ими, воздействуя на народ главным образом надеждой и страхом, как двумя рулями: то он сдерживал его дерзкую самоуверенность, то при упадке духа ободрял и утешал его…".
В эпоху разложения демократии оба тормоза были утрачены.