– Володя, мне сейчас очень хорошо. Бывают такие костры и такие компании, что становится хорошо. Тогда я могу напиться. Такие костры бывают опасны. Сейчас мне это напоминает костёр, который был у нас на привале на верховом туристическом маршруте по Уралу. Я туда ездила со своим мальчиком. Был хороший костёр, совсем как этот. Мой мальчик напился и пошёл спать. А я набралась примерно так же, как сейчас. А потом — инструктор группы, его звали Русланом, меня изнасиловал… Извини, Володь, мне опять надо в туалет, сейчас, три минуты...
И опять я нашёл её спящей в мокрой траве. На этот раз она от прикосновения не проснулась. Она не проснулась даже тогда, когда я нёс её на руках к дому. Даже когда в узкие двери её пришлось вообще втроём заносить. Она как будто окостенела. Ни руки, ни ноги невозможно было согнуть. Но на диване — размякла и мгновенно заснула уже обычным сном.
Всякие разные совпадения, как Вы, читатель, уже, наверное, поняли, — мой бич и одновременно мой конёк. В начале книги я немного написал о том кризисе, в который влетел из-за своей первой книги. Но за пять лет до того у меня был ещё один серьёзный кризис. Не столь глубокий, но неприятный. Тот самый пресловутый кризис среднего возраста. И вытащил меня из него один студент, который просто позвонил, пришёл, сказал — научи, сел читать книги и статьи, потом привёл друзей, потом стал просто лучшим другом, потом почти одновременно со мной тоже впал в кризис. И — погиб спустя четыре месяца после нашего с Ленкой знакомства на Красной площади. Виктором его звали, и про него уже немного было в нашей книге, в рассказе про неделю философских диалогов. Утонул он в трёх метрах от берега на глубине пяти метров, имея на спине полный акваланг, а на берегу — двух парней, которые стояли в ступоре и ни один не протянул руки. Виктор был представителем практически вымершего сейчас племени энциклопедистов. Он знал — всё. Его можно было спросить о радиусе любого иона, о любом параметре настройки системы Юникс, о составе руд на таком-то месторождении, о чём угодно. Мгновенный ответ. Никакого многочасового лазания по литературе. Он умел практически всё. Он фонтанировал идеями. Он в свои, точно не помню, около двадцати семи, года стал в среде московских спелеологов живой легендой. Как и я. Наверное — больше, чем я. Так как в отличие от меня — Виктор кроме всего был ещё и законченным раздолбаем. Феерическим раздолбаем. Везучим раздолбаем. Раз в месяц попадавшим в самые идиотские ситуёвины, из которых с блеском выходил. И Виктор уткнулся в ту же стену, что и я. Не мог найти людей в свои феерические проекты. Не мог найти ту женщину, которая составила бы ему достойную пару. Вот он, подёргавшись, и пришёл к тому, что сложнейшие подземные экспедиции устраивал в составе себя самого и пары-тройки школьников четырнадцати-шестнадцати лет. Вот эти-то пацаны его ненароком и угробили на тренировочном выезде перед экспедицией. Было невероятно больно. И самым жутким — было видеть, как Виктора хоронила вся спелеологическая Москва. На поминки собралось человек двести. Была забита вся квартира, квартира соседей, три лестничных пролёта. У всех — неподдельные слёзы. Песни в сотню голосов и десяток гитар, пронизанные болью утраты, чуть ли не рушили перекрытия. Где все они были, когда Виктор изнывал от одиночества и готовился к смерти? Какая падла воздвигает эту стену между Личностью и людьми?
Ладно, разговор сейчас не о нём. О Ленке разговор. Утром мы пошли купаться на Сенеж. И — не нашли озера. Не в ту сторону пошли. Километров через пять хозяин дачи наконец сообразил, что происходит что-то не то. Взяли языка. Тот долго смеялся. Выяснилось, что до Сенежа теперь километров десять с хвостом, но вон там есть какой-то затопленный карьер, в котором также можно искупаться. Забавно, наверное, выглядело, как шестеро измотанных людей с изрядного похмелья, пропитанные потом и покрытые пылью, высохшие и спёкшиеся, обессиленные и жаждущие, по тридцатипятиградусной жаре с трудом бредут по практически расплавленному асфальту к тому единственному зелёному холму на горизонте, в котором прячется карьер. Дойдя — полчаса ходили вокруг карьера, выбирая незанятое место. Нашли ровно одно, неудобное для купания и потому свободное, — полянка над обрывом, совсем узкая полоска берега внизу и приличная глубина сразу. И вот тут-то, когда в тени дерева начали остывать расплавившиеся мозги, из глубин памяти полезли виденные фотографии и слышанные названия деревень. Дальше мир вокруг как будто взорвался.