Для экономии времени попробовали срезать большую излучину, на которой сорок километров сплава можно было заменить пятью километрами волока. Фиг там экономия. Посланные на разведку Сева с Антоном заблудились и, потратив пять часов, дорогу так и не нашли. Пришлось ночевать, а дорогу искать уже утром. И таскать в две ходки. Ленка упиралась. Пыталась идти самостоятельно и нести рюкзак. Сделав шаг в сторону с тропинки — терялась в лесу. Присев отдохнуть — выключалась и не слышала криков, которыми её искали. Словом, на волоке мы потеряли вдвое больше времени, чем ушло бы на сплав. Не считая потраченных сил и нервов. Впереди — оставался один день сплава по ненаселёнке, а дальше уже пойдут деревни.
Последний кусок «настоящего» сплава происходил уже не в режиме «сна», а в режиме «бреда». По-видимому, мы плыли по самым красивым местам Южного Тимана. Суровые стены нависали над рекой. Сверкали белизной ягельники у подножий. Перстами указующими на склонах стояли высоченные каменные столбы, и в каждом втором мерещился достославный жест, обычно исполняемый при помощи среднего пальца правой руки. Иногда известняковые плиты, поросшие вдоль трещин «змейками» маленьких сосенок, выходили на берег и уходили дальше на дно реки. В таких местах течение становилось совсем бешеным. Наверное, там опять была бы первоклассная рыбалка. Но половить удалось всего полчаса, причём с серьёзным конфликтом. Ленка ныла, что надо быстрее. Ныла, что хочет угостить маму малосольными хариусами. Садок же взял да распоролся — и вся рыба, на то предназначенная, ушла. Вот я и остановил лодки на этом убойной красоты повороте с предложением часок отдохнуть да пофотографировать, пока я восполняю рыбный запас. За полчаса ходу до деревни, в которой ночёвку наметили. В итоге — обида надолго.
Собственно, остаток маршрута подробно описывать незачем. Из каждой деревни Ленка звонила матери. Та её продолжала накачивать. Ленка замыкалась всё сильнее и сильнее, всё больше и больше обижалась на каждую мелочь, на каждое слово, на каждую задержку… Нет, скандалов не было. Никто из окружающих даже не видел быстро растущей между нами стены отчуждения. Даже бабушка, у которой мы объедались простоквашей в деревне, стоящей на месте Великопожненского скита, в котором когда-то произошло массовое самосожжение шестидесяти восьми раскольников, долго умилялась, насколько у нас дружная и хорошая семья… Я не находил себе места. Пытался пробить эту стену всеми способами, со всех сторон… Безнадёжно. Грустная улыбка, поцелуй и полный отказ разговаривать о будущем. Видимость сохранения всех отношений и автоматически работающая программа их прекращения.
Пожалуй, вот зарисовка того момента, который врубился в самое болезненное место памяти. Последнего момента, когда был ещё хоть какой-то призрачный шанс остановить быстро раскручивающееся колесо грядущих несчастий. Собственно — последнего момента перед тем, как мы окунулись обратно в цивилизованное общество, в котором свои обычаи и правила и в котором кроме нашей воли и наших умений есть масса других сил, и не только на добро нацеленных. Итак, паром через Печору. Колоссальной ширины и мощи река. На этом берегу остаётся Тиман, на том — вырастает древний город Усть-Цильма. Низкие, быстро проносящиеся по небу рвано-серые облака. Почти сбивающий с ног и свистящий в такелаже ледяной порывистый ветер. Паром, то есть ржавая-ржавая баржа, которую надрывно тащит пришвартованный к борту буксир. Почему-то оставленное откинутым кормовое ограждение, оно же мостки для въезда машин. Острая и злая метровая волна, с такой силой шлёпающая в ржавое днище, что рёва машин буксира не слышно. И — тонкая-тонкая Ленка в облегающих джинсах и в красной курточке, ни за что не придерживаясь, неподвижно стоящая над бушующей водой на самой корме и глядящая назад на Тиман с физически ощутимой давящей болью в глазах, но без единой слезинки… Стоящая с неподвижностью статуи. При том что баржу болтало нехило, а ветер так и просто рвал одежду. Вот так.
Ранним утром мы добрались до дома и скинули рюкзаки. Я в темпе побежал вытащить оставшееся на кухне и основательно протухшее помойное ведро, а когда вернулся… Ленка с невероятной скоростью и деловитостью бегала по квартире, собирая свои вещи. Не отвечая ни на один вопрос. Ни разу не посмотрев в мою сторону. Убедить её выпить чаю и поговорить было очень сложно. Но — удалось. Минут десять уговаривал попить чаю, и потом ещё минут через десять — удалось вытащить на разговор.
Полчаса она сыпала упрёками. Перемежая их некоторыми заявлениями иного характера, но высшей степени странности. Она говорила, что всё лето её раздирали напополам желание немедленно от меня уйти и столь же немедленно оформить отношения и родить ребёнка. Что я её не понимал, не понимаю и не пойму. Что я должен больше заботиться о своём здоровье, а то её не устраивает перспектива получить со временем мужа-инвалида. Что она стерва. Что она кроме меня в эти полгода встречалась и с другими. Чтобы я не особо волновался, так как это было не всерьёз, а любила и любит она только меня. Что на Тимане, когда начало расти отчуждение, я зря сжимался в комок и пытался найти подходы. Надо было ломать. Да, она знает, что сломанная она мне не нужна, но тем хуже. Что если я хочу, чтобы она осталась, — разве я не понимаю, что должен изменить всё вокруг, вообще всё? И в смысле в квартире, и в смысле окружения. Что нас вообще никто не понимает и ей это надоело. И так далее, и тому подобное. Последним и ключевым — был вопль: «Ты даже не удосужился познакомиться с моей матерью!»