Переход был мгновенным. Невозможным. Нереальным. Сумасшедшим. Она проснулась — не только в физиологическом смысле. Она — ПРОСНУЛАСЬ. Минуту назад это был умирающий человек. Сейчас — это был человек здоровый, причём абсолютно и бесконечно счастливый. Испытывающий стыд за то, что было недавно, — но твердо знающий, что это было в прошлой жизни. А теперь — была новая жизнь. Та, к которой она всегда шла и наконец пришла.
Ленка два года спустя: «Я испугалась за твоё состояние, ты был похож на ходячего мертвеца, я поехала с тобой, твердо зная, что довезу тебя до дома и вернусь. Но уже по дороге поняла, что не вернусь, решив, что выйду за тебя замуж, плюну на всё и на всех, и всё будет как в сказке, и будем мы жить долго и счастливо. Хотя и понимала — счастливо со мной жить просто невозможно (а долго тем более), я достану кого угодно, сама сбегу рано или поздно, или ты меня выгонишь, не вытерпишь моего идиотизма и бесконечных истерик».
Мы пили чай и шампанское. Ели купленную по дороге дыню, её самый любимый фрукт. Снова и снова просили друг у друга прощения за всё. Целовались. Клялись. Признавались в любви. Строили массу планов. Звонили друзьям, приглашая их отпраздновать с нами. Хотелось поделиться своим счастьем со всеми. Никто из друзей, правда, не пришёл. Все убеждали нас, что сегодня — мы должны быть вдвоём и только вдвоём. Мы не огорчались. Всё равно весь мир был наш, а сегодня или завтра — не всё ли равно? Эх, если бы хоть кто-то из них пришёл…
Вру. Минут десять мы потратили на обсуждение вещей серьёзных и неприятных. Я сказал ей, что к матушке я теперь её подпущу только в своём присутствии. Она ответила, что так и надо. Она спросила, не боюсь ли я, что меня возненавидят все её родственники? Я ответил, что не боюсь. Одну серьёзную ошибку я, впрочем, сделал. Когда я спросил у Ленки телефон её любовника, чтобы самому позвонить и объяснить что к чему, — она уговорила меня подождать с этим, не портить сейчас себе настроения. А я не стал настаивать, и это было зря. Потому что к тому моменту Ленкина начальница уже позвонила Ленкиной матушке, та уже созвонилась с ним и ещё кое с кем — и над нами уже начали собираться серьёзные тучи.
Ленка ушла принять душ. Первое, что сделал — звякнул соседке Наташе. Помалу начинался откат после всего того, чем меня врачи-экстремальщики накачали, чтобы на ногах держался. Сейчас я уже не очень держался, а через несколько часов я должен был превратиться в тряпку. Потому — надо было сбегать в аптеку и на всякий случай впервые в жизни запастись виагрой, о чем я Наташу и попросил. Собственно, не только из-за надвигающегося отката. Из-за моей уже упоминавшейся физиологической особенности, что женщина, раз мне изменившая, — перестаёт для меня быть женщиной. В том случае, если у меня к ней были чувства. С Ленкой эта особенность уже раз оказалась преодолена, Ленка слишком другая, да и слишком сильны чувства — переломили… Но по любому я побаивался. Допускать провала было нельзя.
Позвонила Ленкина матушка. Минут десять орала на меня с главным акцентом на вопрос, почему мне недостаточно, что Ленка моя любовница, почему мне от неё больше надо? Впрочем, других вопросов и сообщений у неё тоже хватало. Я в ответ объяснял, что всё, тот исторический период кончился, Ленка вернулась домой, всё замечательно, всё то, в чём Ленка запуталась, уже позади, теперь будет свадьба, будет счастливая семья и так далее. Вопли с той стороны линии — нарастали крещендо. Примерно тут-то я и понял, наконец, уже сознательно, что всё то, что Ленка рассказывала о болезнях матушки, давлении, обмороках и так далее, — полная лажа. Только очень здоровый человек может десять минут подряд так орать и не грюкнуться при этом с кондратием. А здесь же — имеет место быть явная симулянтка.