Ничего, впереди вторая половина программы. На реках и водопадах. Дальняя часть пещеры, говорят, и безо всякого льда весьма красива и эффектна. Сейчас нужно проползти метров тридцать узостями, потом спуститься полкилометра по Белой речке, подняться километр по Берёзовому ручью, и — на месте. Не так уж быстро — сложностей хватает. Например, полузакрытый сифон на середине Белой речки, у которого есть, правда, два «сухих» обхода: справа сорокаметровый в рост и слева двухсотметровый ползком по жидкой глине. Или — большие озёра без берегов на Берёзовом ручье, для которых мы тащим лодки.
Вот и сифон. Разумеется, правый обход не находится, как ни ищем (на обратном пути он находится без проблем и в самом очевидном месте, но это так и должно быть), так что ползём левым. Широко, луч фонаря до стен почти не пробивает, и низко, мало где на четвереньки-то встать можно. Совершенно непонятно, в какую сторону ползти по этой бесконечной щели. Приходится изрядно шарахаться вокруг, разведывая путь. Мерзость. Холодно, грязно, жидко. Приблизительно на середине всего безобразия, судя по карте, клизмотрон сей выходит краешком на ещё один ручей, длиной метров сто — сто пятьдесят, с тупиками с двух сторон. Это место пропускать не надо, лишние сотни метров такой гадости отнимут много сил, которых и так понадобится изрядно. Чем ближе к предполагаемому повороту, тем чаще устраиваем разведки. Одним человеком. Остальные, уже уставшие, тем временем «отдыхают», лежа вповалку на сепульках.
– Володь, тут странное, пойдём, посмотришь, — возвращается из разведки Алексей.
– Ручей?
– Ручей. Только — это видеть надо.
– Всем идти?
– Нет, Машку можно оставить, пусть отдыхает.
Щель сужается. Узкий лаз в стенке. Сюрприз — оказывается, по ручью вовсе не такая щель, а вполне вразумительная галерея. Свод высокий, идти можно, над головой метр пространства. Ширина галереи — метров шесть, четыре из них занимает тот ручей. Лёшин след кончается прямо здесь же, в метре от очка, сквозь которое мы влезли в галерею. Ручей выходит из непроходимо-узкого сифона и уходит в такой же. Возможно, кошка и пролезла бы, но только если свободным нырянием, без акваланга. И даже, наверное, только без гидрокостюма. Словом — чуть ниже уровня воды дырка с кулак, вот и весь «сифон». Глубина в ручье между сифонами по щиколотку, течение еле-еле заметно. Топкая глина — как в русле, так и на берегу. Крупной рябью покрытая. От паводка. Жуткий напор был, видимо. А прямо по руслу, от сифона к сифону — стёжка следов. Человеческих. Чётких и свежих. Из ниоткуда в никуда. Сюжетец – прямо по Честертону. Ладно, сыграем и мы в патера Брауна. В шеренгу по трое параллельно следу — шагом арш! Замеряем, интерполируем… Итак, след оставлен кем-то высотой около ста шестидесяти и весом около пятидесяти. Между прочим, вполне соответствует размеру тех лыж… Сапоги сорокового размера. Тоже соответствует, по такому холоду на два носка и с тремя размерами в запасе. А перед обоими сифонами, там, где свод опускается до метра с небольшим, — картина строго та же, что и с лыжнёй. Вот последний чёткий отпечаток, а вот тот хрен, который дальше. И на колено никто не становился, и баллонов рядом никто не клал. Да и вертолёт не пролетит, и подводная лодка не пролезет. Как гласил вердикт хирурга из того же анекдота, вынесенный по поводу вторичного падения того же попа с той же колокольни, второй раз — это, наверное, тенденция. Во всяком случае, если эпизод с лыжнёй выглядел забавным приколом, то эта стёжка уже таких ассоциаций не вызывала. Возникло было желание сбегать за фотоаппаратом да пощёлкать, но природная лень взяла своё. Вкупе с соображением, что то, что может быть зафиксировано аппаратом, никогда ничего и никому не докажет. Стёжку следов в грязи можно в любом московском дворе изобразить и отснять. В точности такую же.
Сидим мы на берегу и таращимся на следы как последние дураки, а в головах — странноватые мысли бродят. У ребят — шуточки, а у меня — даже не знаю. Адреналин в голову шибанул. Ну не бывает такого. А какое бывает? Что там Чарли рассказывал?
Чарли — мой старый английский друг, много ездивший со мной по южным пещерам и пару раз ездивший без меня сюда. С той самой командой, которая никак Ломоносовскую найти не могла. Недавно он заезжал в Москву. Рассказывал я ему и то, что трижды не мог попасть в вожделенную Олимпийскую.
– Знаешь, Владимир, Железные Ворота — самое необычное из мест, в которых я бывал. Раз у тебя там такие вещи происходят — смотрел бы ты повнимательнее, что вокруг деется.
– В чём необычное-то?