Так вот, на тропе, по которой мы сейчас идём, причину множественности возгораний трудно себе представить. Рыбу здесь не ловят, так что костров не жгут. Горящие спички и окурки ни местные, ни приезжие, вроде нас, просто так не бросают — кто раз видел, чем оно чревато, больше подобного не сделает. У карьеров — там понятно. Местные рыболовы-полупромысловики, они же рабочие на торфоразработках, — люди разные, часть их чувствуют себя на массиве полновластными хозяевами, а там уж и сам чорт им не брат. Заведёт такой горе-рыболов костерок уху варить, пупырь водки откроет, сидит себе в дыму, блаженствует — а торф уже метра за три от костра разгорелся так, что и не потушить без пожарного вертолёта. Причём встречается подобная картина только если рыболов один. Когда в компании двое-трое, пусть даже именно таких, за костром уже следят, да и разводят его, выбирая место. Словом, костры отпадают, так же как и окурки с бутылками. Видимо, причина все-таки в мопедах и мотоциклах с плохо отлаженными моторами. Ничего, кроме свободных выхлопов, не может дать столь разрушительного эффекта.
Вот и канава с мостиком, на этот раз деревянным. За ней огня уже нет, лес, а вскоре и те карьеры пойдут, куда ротан пока не добрался. Очередное «опасное» место — широкая опушка с густым ольховником, сквозь который даже при наличии тропы продираться приходится с напрягом и изрядным треском. Здесь проблема уже не в змеях. Лес подболоченный и тёмный, а змеи этого не любят. Здесь владения клещей, также выжатых огнём с горящего массива. Защититься от них нельзя никак, разве что сразу после леса раздеться, осмотреть друг друга да и одёжку протрясти. Клещ — он ведь гурман, сразу никогда не вцепляется, час будет лазить, два… Пока не найдёт то место на человеке, где и кожа потоньше, и кровь повкуснее. Словом, то самое место, где его труднее всего будет заметить и откуда больнее всего будет вывинчивать. Впрочем, сколько ни осматривайся и не перетряхайся — всё равно один-два останутся и попозже впиявятся. Так что на ближайшие сутки придётся проявлять повышенное внимание ко всему, что чешется.
Опять поставить химзащиту. Не только потому, что комаров много, хоть и действительно много. Лес короткий, всего метров триста, а там, за лесом, — произойдёт чудо. И нельзя, чтобы при этом отвлекали даже единичные комары.
Чудо, даже если о нём известно заранее и можно подсчитать оставшиеся шаги, — всё равно всегда неожиданно. Вдруг нога вместо чёрной торфяной жижи встречает мягкий и упругий мох — и вы в другом мире. Куда ни посмотреть, хоть даже и назад, — везде озёра, озёра, озёра… С тысячами островов и островков, каждый из которых — всего по квадратному метру, но каждый — земля. С травой, мхом, деревом, а то и двумя. А между ними то тут, то там из воды высовываются разлапистые коряги, которые были бы, пожалуй, похожи на оленьи рога, если бы не отливали совершенным серебром. Это такое хитрое свойство соснового корневища — после многократного повторения вымачивания-просушки в стерильных условиях торфяника приобретать благородный блеск матового серебра и даже умение отражать серебряной пастелью краски заката. Вне торфяника этим свойством обладает только особым образом распиленная осина — вспомните крытые осиновым лемехом купола в Кижах.
А между озёрами — низкие бровки, шириной где по метру, где по десять, выстланные подушками мха сотен разновидностей и всех цветов, где с купами крушины, где с развесистыми берёзами, а где — и с болотными сосенками, которые, будучи ещё ниже человеческого роста, уже взрослые и обсыпаны шишками.
Расходящиеся от бровок моховые сплавины, по которым можно ходить, разгоняя волну на десяток метров вокруг, розовые от цветущей клюквы. Единственное, между прочим, что в окружающей растительности имеет красноватый оттенок, вся остальная гамма выдержана совсем в других тонах. Самый популярный цвет после разных оттенков зелени — чисто-белый до серебряного. Здесь и рассыпанные по всему зеркалу воды кувшинки, здесь и разбросанные по прибрежному мху колоски прошлогодней пушицы, на которые как будто по клочку ваты намотано, а потом специально растрёпано. Если смотреть на противоположный берег, то порой даже трудно отличить береговой мох от плавучего, осоку от камыша, кувшинки от отражений пушицы, настолько естественно, гармонично и в единой тональности одно сменяет другое. Даже на возвышенных участках бровок, там, где торф просушен полностью, возникают снежно-белые полянки цветущей брусники.