Зелёно-белый контраст был бы даже слишком ярок, если бы не смягчался бежевыми стенами прошлогоднего камыша, стоящими в воде над затопленными бровками. Впрочем, кажется уже с предыдущего абзаца у читателя начинается некоторое недоумение: как так, кувшинки — белые, камыш — бежевый? А ведь именно так. Это на замусоренных речках и деревенских прудах, где настоящие кувшинки извелись, этим словом стали называть жёлтые кубышки, а кувшинку перекрестили в лилию. Даже записали в Красную книгу. В точности так же и с камышом. Те, кто его не видел, называют камышом рогоз, у которого прошлогодние побуревшие стебли действительно не держатся.
И продолжение чуда — кипящая вокруг жизнь. Десять шагов назад — ничего, разве что изредка птичка чирикнет в кронах. Шаг на мхи — и от птичьего звона закладывает уши. Второй шаг, через гребень бровки, — и к звону певчих добавляется галдёж сотен чаек. Вода бурлит — карась гуляет, там проплыла крыса, здесь ондатра, которую аборигены зовут не иначе как мымрой. Над водой облака стрекоз. А зайти под деревья — под каждым нора, а то и две. Мышиные, лисьи, бобровые… Куча раскрошенных шишек, клёст зимой столовался, а вон над ней на дереве и расщеп-наковальня с недоеденной шишкой. Иной раз и глухарь из-под ног уйдёт, а то и с выводком. В лесу ведь ягоды мало, да и не во всякий сезон, вот вся птица и собирается на бровки, чтобы птенцов на ягоде поднимать.
Ягода, она же как устроена, в лесу если? Где совсем сухо — там земляника, черника. Чуть поболотистее — брусника пошла. Ещё ближе к болоту, там, где начинается кукушкин лён, — голубика, она же пьяника, она же гонобобель. Ещё мокрее, где сфагнум впервые попался, — морошка. Вытеснил сфагнум все остальные мхи — тут уже царство клюквы. На километры растягивается, да и лес порой подводит — для хорошего урожая одновременно нужно, чтобы и тень была и солнышко пробивалось.
На бровках — всё сразу. От зоны одной ягоды до зоны другой и метра нет, раскидистые берёзы на просвечиваемой со всех сторон бровке — для ягоды просто идеально. И начиная с середины июня — ягода постоянно. Сначала морошка, потом земляника с черникой, к середине июля голубика с малиной; только сходят — брусника на подходе, а там и главная ягода, то есть клюква начинается.
Впрочем, кому как. Для птиц главная ягода вовсе не клюква, а голубика. И поспевает в период подъёма птенцов, и держится долго, пока не съедят, да и просто много её. Садоводам, пытавшимся с этой ягодой развлекаться, хорошо известны три правила, в сумме обеспечивающие непременно хороший урожай: вдоволь воды, но не болото, торфянистая почва, посыпание грядки золой и головешками из печи. Понятно? Торфяная бровка в полметра высотой над озером, подгорающая раз в несколько лет, — именно то самое место и есть, урожайность ягоды получается — куда там какому Северу! Кусты в рост, гроздья чуть ли не как у винограда, с каждого куста по полведра ягоды.
Для своего потребления, между прочим, тоже неплохо. Только нужно знать одну тонкость. Согласно распространённому мнению, лучшее применение для голубики — вино, благо и бродит сама не хуже винограда. А вот во всяких там вареньях она ягода якобы никакая. Чорта с два. Просто вкус, а особенно запах у голубики настолько тонки, что их чрезвычайно легко перебить. Чуть началась карамелизация сахара — варенье погибло. А вот если немножко недоварить, а банку запастеризовать, так эта баночка, открытая зимой, наполнит тончайшим лесным ароматом даже не квартиру, а весь подъезд! И внутри будет именно варенье, а не полукомпот, — желирующие свойства у голубики высоки необычайно. То же самое с пирогами — стоит взять не дрожжевое, а слоёное тесто, обеспечивающее теплоизоляцию повыше и оставляющее начинку чуть сыроватой, пирог получится совершенно волшебного вкуса и аромата.
Эффект, производимый сменой пейзажа, запределен и, как и положено при любых запредельных ощущениях, как бы срывает всю логику поведения. Массив карьеров одинаково хорош везде, но пройтись по бровкам с рюкзаками, выбирая место для лагеря, из каких-то соображений вдруг оказывается совершенно обязательным. Даже чудесное преображение природы не может подавить инстинктивного желания найти местечко получше. Несмотря, между прочим, на немалые трудности. Налегке здесь ходить — удовольствие неземное, а вот на человека с рюкзаком грузоподъёмность мхов уже явно не рассчитывалась. Равно как не рассчитывались и заботливо кем-то построенные мостики через все канавки, без которых ходить здесь было бы уже просто невозможно. Торф — коварен, он либо твёрд, либо жидок. Безо всяких переходных состояний. Канава шириной один метр и глубиной двадцать сантиметров, с чуть влажным дном — оказывается бездонной пропастью. Сапоги, даже болотные, просто бессмысленны. Либо идёшь посуху, либо проваливаешься по пояс. И если канавку не удаётся перепрыгнуть, приходится искать мост в одно бревно с жердинкой-поручнем, а там, где бровка выгорела совсем и стала топкой, — замаскированную мхами гать в два-три брёвнышка. Казалось бы, после такого подхода — плюхнуться бы и лежать, лежать… а проходит десять минут, полчаса… а рюкзак всё на спине, и всё неймётся ещё одну бровку изучить на предмет места.