Причём собственно к стоянке для лагеря требований немного — тень, вид, место для удочек, место для костра. Последнее — особенно важно. Огонь за час уходит вглубь торфа вдоль корней сантиметров на двадцать, а потому если устроить костёр на сухом массиве, то после каждого чайника его приходится полчаса лопатить, проливать водой, опять лопатить, опять проливать… Пока не исчезнет последняя струйка дыма. Зато если найти отколовшийся и подсевший фрагмент берега, возвышающийся над водой не больше чем на пару десятков сантиметров и отделённый от массива ложбинкой-трещиной с влажным болотцем, — можно жечь хоть непрерывно, благо дров хватает. И берёзового сухостоя на угли, и соснового горельника из ближайшего завала — на пламя. А если совсем попижонить захочется – можно вытащить из воды корягу, её сухая часть горит, как газовая конфорка, ровным неярким пламенем, совсем без дыма и копоти.
Когда мы ездим, например, на валдайские речки ловить хариуса, момент прихода на место выглядит совершенно по-другому. Почему-то там становится важно поздороваться с рекой. Рюкзаки летят в кучу, разматываются удочки, две минуты — и все уже в болотниках и с удочками растянулись вдоль стрежня. Только когда кто-то достанет первого хариуса, всех сразу отпускает — да, приехали именно туда, да, рыба пока не извелась, да, реку пока не испортили. Теперь можно, в зависимости от варианта и планов, либо костёр завести и палатку поставить, либо лодку надуть и отчалить.
Здесь — совсем иначе. Карась рыба неторопливая, озеро не река, так что собственная торопливость внесла бы диссонанс. Палатки, костёр, обед, чай… Пройтись вокруг, посмотреть, нет ли тлеющих костров, если есть — залить. Выбрать карьер, где карась бы погуще гулял, присмотреть место, чтобы и дерево было развесистое, и снасть на него не залетала при подсечке, и сидеть было бы на чём. Благо любовно обустроенные места — через каждые два метра. И только потом, вооружившись кружкой чаю, со второго уже замеса, и удобно расположившись, можно размотать и забросить первую удочку.
Вода в торфяных озёрах поразительно разнообразна. То нейтрально-бурого цвета, то просто чёрного, то яркой медью просвечивает на струях. И прозрачности бывает любой — где три сантиметра, а где и пять метров, что, впрочем, становится заметно только осенью, когда яркий лист на дно ложится. Летом тина и торфяная гидромасса глотают свет полностью, и если нет течения, дающего опалесценцию, — то где глубже полуметра, там и чернота бездонная.
Впрочем, это днём. Вечером, когда начинает играть закат, — в косых лучах вода некоторых озёр может взорваться красками. При чтении этой фразы в голову сразу приходит банальное понятие фейерверка. Так вот, оно и не годится совсем. Фейерверк слишком ярок. Даже перелив цветов в перламутре или лунном опале ярок. Здесь краски гораздо нежнее, пастельнее, но в то же время — именно взрывчаты своим разнообразием. Жалко лишь, что полюбоваться этим удаётся нечасто, только в редкие дни с фатальным неклёвом. Если же карась берёт, что случается куда как чаще, времени на закат нету. Не впрямую из-за рыбы. Из-за гораздо более масштабной жадности. Всякую секунду, свободную от вываживания очередного карася и перенаживления удочки, хочется потратить на созерцание, а в результате не остаётся времени даже на то, чтобы намазаться химзащитой. И все до единой сэкономленные секунды уходят на вульгарный самомордобой, равно отвлекающий внимание как от комаров, так и от заката. От слежения за поплавком — тоже. Каждая третья поклёвка обнаруживается по попытке удочки уплыть нафиг.