Довольно скалюсь и показываю язык. Давно об этом мечтала.
И пока супруг не успевает оправиться от потрясения, нанесённого ему моей челюстью, я хватаю самую увесистую подушку и со всей силы опускаю её на венценосную макушку. А потом ещё раз. И ещё. Не давая противнику опомниться.
Едва слышные ругательства под грудой ткани и перьев для моего уха звучат победными дифирамбами. Но недолго длится мой триумф. Орудие мести перехватывают, подушка переходит к врагу.
Я предусмотрительно, избегая радиуса поражения, отскакиваю на край кровати.
— Не подходи, — выставив перед собой кулаки в оборонительной позиции, шиплю я.
— И что же ты будешь делать? — с усмешкой спрашивает он. — Я теперь тебя ни на шаг от себя не отпущу.
— Сбегу.
— Я бегаю быстрее. Догоню, и мало не покажется.
— Тогда замру и не буду двигаться с места. Прицеплюсь руками к батарее, и ты не сможешь меня оторвать.
— Я удивительно хорошо умею щекотать. Оторвёшься. Да и тем более в этом мире нет батарей.
— Ноги себе сломаю, — с вызовом смотрю я.
— Буду на руках носить.
— Не сможешь. Я тяжёлая.
— Когда устану, попрошу стражников тебя нести.
— Не хочу!
— Что не хочешь? Чтобы тебя стражники носили? Хочешь, чтобы только я тебя касался? — подаётся он ко мне.
Отступаю. Я ещё помню, как моё тело реагирует на близость императора.
— Видеть тебя не хочу!
— Повторяешься. Я уже раз сто услышал это, пока ты в бреду разговаривала.
— Хорошо, тогда себе глаза выколю, чтобы ты не маячил перед ними. А ещё уши отрежу, чтобы не слышать твой противный голос.
Он бросается на меня и сжимает в объятиях, руки оказываются в тисках. И все мои попытки вырваться пресекаются на начальной стадии.
— Я тебя свяжу, чтобы не брыкалась и ничего себе не отрезала.
— Тогда есть перестану. Умру от голода.
— Я прикажу готовить самые вкусные блюда в мире и подавать тебе раз в несколько дней. Посмотрим, насколько сильна твоя выдержка.
— Я всё равно умру! Это лучше, чем с тобой жить, — отворачиваю голову, чтобы он не видел моих слёз. Ведь если увидит, будет только злорадствовать и насмехаться над ними.
— Не умрёшь.
— А вот и умру! У меня всё равно нет ничего в этом мире, ради чего можно было бы жить.
— А как же ребёнок?
— Он твой ребёнок. А я тебя ненавижу. Значит, и его тоже… наверное… наполовину ненавижу.
— Не говори так про нашего сына, он не виноват, что у него такая строптивая мать. Тем более ты боишься смерти больше, чем меня. И я тебе всё равно не позволю себя убить. На крайний случай использую метод, которым воспитывают в людях безвольных рабов.
— Ну и используй.
— Ну уж нет. Для тебя я приготовил наказание пострашнее. Так что собирайся.
— Куда? — тут же вся весёлость с меня слетает. Грозный тон супруга вкупе с моим воображением рисуют в голове картинки ужасных кар, одна жутче другой.
— Узнаешь. За той дверью ванная и уборная. Правее — гардеробная. Жду тебя на первом этаже через двадцать минут. Время пошло.
И выпустив меня из стальных объятий, он просто уходит.
— И что это было? — уже у потолка спрашиваю я.
— Брен, я уже говорил тебе: как ты со мной, так и я с тобой. Всё справедливо. Ты сбежала, ослушалась меня, я вернул и наказал тебя.
Но не этим же наказывать!
Слёзы градом падают на столешницу и разделочную доску. На испещрённой трещинами деревяшке уже лужа из моих слёз образовалась.
Опускаю нож, он с глухим стуком режет плоть… лука. Поднимаю, снова опускаю. Крошу на мелкие кусочки, стряхиваю в глубокую тарелку. И опять по кругу: вытаскиваю из мешка репчатый овощ, дрожащими пальцами очищаю от шелухи и тупым до невозможности ножичком кромсаю белое овощное тельце до крошечных кубиков.
И так уже два часа.
На кухне скоро не останется свободных кастрюль и салатниц, а у меня слёз. В воздухе стоит настолько ядрёный луковый дух, что просто хочется скатиться в обморок под стол и больше никогда не видеть света бренного.