Так же решительно отвергает Быков такие навязшие тогда на зубах обязательные идеологические "уточнения" понятия "гуманизм", как "революционный", "социалистический", справедливо считая, что на самом деле эти уточнения представляют собой маскируемый отказ от человечности. "А гуманизм не просто термин, к тому же говорят, абстрактный", - писал Давид Самойлов. Для Быкова гуманизм был не абстрактным, сомнительным понятием, а необходимым условием жизни человека и общественного устройства.
Перед очень трудными вопросами ставил своих героев Быков: как сохранить человечность в бесчеловечных обстоятельствах, что человек может в этих трагических условиях, где та граница, переступив которую он утрачивает себя, только ли для себя живет человек? По свидетельству одного из сотрудников "новомирской" редакции, Александр Твардовский, прочитав "Круглянский мост", сказал автору повести: "Вы подметили и уловили главное в своем произведении, что волнует литературу с давних пор и, может быть, особенно остро со времен Достоевского: чего стоит счастье и что это за счастье, если оно достигается смертью мальчика, ребенка. Знаменитый вопрос Мити Карамазова...". Да, связь Быкова с художественной традицией Достоевского бросается в глаза внимательному читателю. Быков, чтобы проникнуть в причины общественного неустройства, в глубины души человеческой, объяснить ее возможности и ресурсы, тоже ставит своих героев в положения, которые Достоевский называл "почти фантастическими и исключительными", вызывающими либо их высочайший взлет, либо глубочайшее нравственное падение. Это происходит во время того губительного пожара, который пылал в нашей стране на протяжении почти всего ХХ века и последствия которого ясно видит Быков. Много было в оставшихся за нашими плечами десятилетиях невыносимо тяжелого, но, кажется, самой большой бедой нашей был образовавшийся дефицит человечности. Именно это вскрывал в своих произведениях Быков.
Понятно, что он в числе нескольких других лучших наших писателей той поры (к тому же он был автором ненавистного партократии "Нового мира", что послужило дополнительным отягчающим обстоятельством) оказался на самом острие атак ортодоксально-карательной критики. Впрочем, ортодоксальная всегда была и карательной, за ее приговорами непременно следовали крутые "оргмеры".
Прочитав "Мертвым не больно", я написал Василю письмо, в котором хвалил повесть, но заметил, что скорее всего наша идейно выдержанная, бдительная критика будет долбать ее. У меня для этого невеселого предположения были основания: исподволь, шаг за шагом началась сусловско-брежневская "ресталинизация". И прежде всего это касалось войны: учинили показательный разгром книги Александра Некрича "1941, 22 июня" автора исключили из партии, выгнали из института, наказали издателей, разного рода взыскания были наложены на тех, кто на обсуждении защищал эту книгу. Цензурой был запрещен набранный в трех изданиях доклад Константина Симонова "Уроки истории и долг писателя", в котором он пытался разобраться в причинах наших тяжелых поражений в первый период войны.
Вскоре я получил в ответ письмо Василя. Он писал: "Конечно, мне приятно получить твое письмо с такой высокой оценкой моей повести. По правде сказать, я уже начал сомневаться в ее достоинстве, потому что в русском языке эта история звучит несколько в иной тональности, чем в оригинале (замечу здесь, что, кажется, тогда Быков понял, что его переводят не лучшим образом, и стал сам переводить свои вещи, хотя тяготился этим и жаловался, что автоперевод отнимает у него много сил и дается ему с трудом. - Л. Л.)... Что касается печатных откликов, то я, конечно, не очень на них рассчитываю, готов принять и хулу. Теперь мне ничего не страшно, т.к. мое дело сделано, я высказался. А моим единомышленникам и заступникам - сердечное спасибо, я всегда помню, что каждое правдивое слово в литературе, навлекая гнев ортодоксов, открывает и друзей, чья поддержка в конце концов неизменно важнее озлобления ничтожеств".
Да, я предвидел нападки на "Мертвым не больно" лизоблюдной, угодливо служащей "верхам" критики, но, признаюсь, не мог себе представить, какая вокруг повести и Быкова начнется вакханалия. Видно, по приказу идеологических кормчих "Правда" напечатала "установочную" (это означало, что газеты, журналы и издательства должны ориентироваться на нее) статью, которая камня на камне не оставляла от повести "Мертвым не больно". Вот ее вывод: "Повесть "Мертвым не больно" - неудача автора. Об этом надо сказать прямо и бескомпромиссно. Эта неудача - следствие серьезных идейно-эстетических просчетов писателя". Что такое "идейно-эстетические просчеты", о которых говорится в "Правде", какие последствия этот приговор влек за собой для обвиняемого, тем, кто жил в то время, объяснять не надо. Автором этой зубодробительной статьи был тогда никому не известный аспирант Академии общественных наук при ЦК КПСС Владимир Севрук (позже он станет хорошо, но не с хорошей стороны известен в литературно-журнальном мире). Его старания были замечены и оценены, он был приглашен работать в ЦК, быстро, как на дрожжах, там рос, стал большим начальником в отделе пропаганды, одним из самых злобных тамошних церберов. Я называю его, потому что долгие годы, где только мог и как только мог, он преследовал, травил Быкова. А тогда его статья в "Правде" послужила сигналом для разгрома и вскоре после "Мертвым не больно" напечатанного "Круглянского моста", который растаптывали все - от "Учительской газеты" до "Литературки". По его указанию - он курировал не только газеты и журналы, но и цензуру - все, что предлагал Быков для публикации, рассматривалось в Главлите через лупу. Благодаря его неустанной деятельности в этом направлении только через одиннадцать лет после журнальной публикации появилось книжное издание "Круглянского моста", через восемнадцать - повести "Атака с ходу", через двадцать три - повести "Мертвым не больно" (две последние вещи - только в "перестроечное" время).