Но хуже всего бывало, когда разговор заходил о его круге общения. Грязная деревенская рвань — знать их по именам Найша считала ниже своего достоинства, — никак не годится в приятели наследнику герцогского титула. От них можно набраться дурных манер, ересей, вшей и Вечные знают, чего ещё. И уж совсем никуда не годится — водить этих подзаборников в приличный дом. Их и во двор пускать не следует, а то домашней птицы потом не досчитаешься. В доме и того паче, они же только и думают, как бы хоть медную дверную ручку — да украсть, у их породы это в крови. "Они же тобой пользуются, сыночек, как ты не понимаешь? Ты светлая душа, зла не видишь, а они же всё из тебя вытянут и тут же на пьянство просадят! А Тидзана эта немногим лучше, даром что из родовитой семьи. Ты и не думай, невестой она тебе не будет, я костьми лягу, а только ты на ней не женишься! Какая из неё невеста? Дикарка, позорище! Гулящая к тому же: вон, постоянно с мальчишками бегает, как ещё живот не нагуляла!"
Вен на это бесился, и никак не мог нормально отвечать. Он пробовал отвечать нормально, пробовал, но мать не слышала. Иногда она сразу продолжала говорить своё, даже не дослушав. Иногда от неожиданности умолкала, смотрела яркими пустыми глазами, под которыми Вену становилось жутко, и потом снова продолжала своё, будто Вен вообще ничего и не говорил…
Вен иногда завидовал даже Тидзо, несмотря на то, что общение её родителей сводилось к вечным внешнеполитическим интригам, кто кого обыграет. Птица порой не меньше Вена бесилась из-за родителей: из-за этих диалогов-поединков, в каждой реплике по три-четыре подтекста, кофе спокойно попить за завтраком не дадут.
Асту он завидовал люто. Вен любил своих родителей, но никогда отношение не было однозначным. Отцом иногда легко было восхищаться, но ещё легче он пугал, возмущал, бесил, и совершенно непонятно было, как реагировать, когда он делал что-то совершенно недопустимое, нелепое и бессмысленное. А он смеялся и пожимал плечами, если спросить, и Вен видел, что это не поза, что ему правда смешно и легко, и плевать он хотел на чужие мнения, и сам собой неизменно доволен. На мнение Вена ему, надо думать, тоже было плевать, и Вена это обижало, сильно. Мать… Мать Вен жалел, когда хватало на это сил, в остальное время он давил в себе злость и презрение и клялся, что в этом на отца походить точно не хочет. Жизнь от этого проще не становилась.
Особенно, когда какая-нибудь Птица обоснованно и с полной уверенностью в своей правоте роняла уничижительные реплики о Найше кьол Каехо. К собственному ужасу, Вен всегда был с Птицей в глубине души согласен и оттого возмущался ещё громче.
Где-то в главном здании у матери сейчас была редкая радость: праздник со множеством гостей. Отец удрал куда-то и наверняка до завтра не вернётся, а мать под конец вечера не выдержит и пожалуется каким-то подружкам на свою тяжкую жизнь, отчего, глядишь, станет парой слухов больше.
Свет, стекающий сквозь слуховой колодец по верёвке, краснел и тускнел, и внизу было уже совсем темно. Вен закрыл глаза, сжимая зубы и прижимаясь затылком каменной стене. С нижнего этажа, из склепа, сквозь камень поднимался холодом и молчание. В молчании ясно слышалось неодобрение, Вен силился разобрать, кого именно они не одобряли, и не мог.
Мише ол Кайле
2293 год, 1 луна Ппд
Арнакия
Если спросить любого арнакийца, стоит ли куда-то ехать по востоку Империи в конце третьей луны, то этот любой арнакиец почешет затылок под шапкой, сплюнет в медленно подсыхающую дорожную слякоть и скажет, что если уж по крайней нужде, то можно. Это, всё ж таки, не вторая луна и не начало третьей, дороги уже малость подсохли. Но только по крайней нужде, а так-то лучше подождать, ясное дело. Хотя бы с пол-луны.