Приближалось 1-е сентября, начало нового учебного года. В 1943 году в первый класс принимали детей, которым уже исполнилось 8 лет. Мне было тогда семь с половиной, но мама, как инвалид второй группы, упросила директора школы Лидию Васильевну Луцкову принять меня. Так мы с братом стали учениками 273-й мужской школы Щербаковского района города Москвы.
В то время мальчики и девочки учились отдельно друг от друга. Я пошёл в первый класс, Вова — в пятый. Мама была очень довольна этим по двум причинам. Первая — время было военное, все продукты питания можно было купить только по карточкам, а в школе давали завтраки, вторая — у меня рядом был старший брат, который мог меня защитить, если кто-то захочет меня обидеть. К этому времени мы с Вовой снова обрели фамилию Нисман.
1 сентября 1943 года я пошёл в 1-й «В» класс. Мою первую учительницу звали Александра Кузьминична. is
Школьные годы чудесные
1 сентября 1943 года я пошёл в 1-й «В» класс. Мою первую учительницу звали Александра Кузьминична.
Я не очень помню мои первые школьные годы. А то, что помню, к сожалению, не могу объяснить. Не могу объяснить, например, как получилось, что, придя в первый класс, я уже умел читать и знал наизусть довольно много стихотворений. Дело в том, что маме некогда было со мной заниматься, она должна была постоянно думать о том, чем нас с Вовой накормить и во что нас одеть. Может быть, я многое «схватывал» у Вовы и его друзей, к которым я всегда очень тянулся.
Учёба шла у меня легко, учился я с удовольствием. Параллельно с учёбой, участвовал в школьной самодеятельности. Ходил в шахматный кружок «Дома пионера и школьника» Щербаковского района, научился играть в шахматы и «заработал» там сначала пятую, а потом четвёртую категорию.
Пётр Розенкер
Я со своим первым аккордеоном
В третьем классе у нас в семье появился музыкальный инструмент. Это был трофейный немецкий аккордеон Hohner, небольшой, всего на 48 басов (называемый почему-то половинкой, хотя полный аккордеон имеет 120 басов). Он достался нам почти бесплатно от демобилизованного офицера, вернувшегося из Германии. Стал вопрос, кто будет учиться на нём играть. Решили, что учиться буду я. Через маминых знакомых нашли мне учителя.
Пётр Розенкер приехал в Москву из Одессы, где он руководил джазовым ансамблем. Участники этого ансамбля называли его «пианистом и аккордеонистом от Бога».
В Одессе, в сборнике еврейских песен, в его обработке была издана знаменитая песня «Ах, Одесса». Сам он записал собственную интерпретацию полузабытых и полузапрещённых шлягеров «Ужасно шумно в доме Шнеерзона», «Лимончики», «Попурри на темы еврейских свадебных песен», «Купите бублички!».
В Москве Пётр Розенкер выступал с оркестром в кинотеатре «Динамо». Певицей в его оркестре была Капитолина Лазаренко.
Он, действительно, был замечательным музыкантом.
И очень хорошим учителем. За два с половиной года занятий со мной он помог мне накопить довольно большой и разнообразный репертуар, от русских и еврейских народных песен до Штрауса, Россини, Баха. Он не только обучил меня нотной грамоте и обязательным гаммам и арпеджио, но постоянно внушал мне, что при исполнении любого музыкального произведения недостаточно только нажимать на правильные клавиши. Надо стараться понять характер произведения и пытаться выразить своей игрой своё личное понимание его.
До сих пор помню, как он рассказывал мне про вальс Штрауса «Жизнь артиста». «Пойми,» — говорил он мне, — «артист — это человек, у которого постоянно меняется настроение. Вот он выступает перед публикой, он весел, у него кураж, он доволен собой. Вот он дома после концерта вспоминает, как он выступал, он задумчив, он ложится спать. А вот он проснулся на следующее утро, он не выспался, он хмурый, скучный, ему ничего не хочется. А это всё один и тот же человек и это одно музыкальное произведение и ты своим исполнением должен суметь показать всё это. Конечно, это непросто, но к этому надо стремиться».
Мне очень хотелось научиться играть не только на аккордеоне, но и на пианино, но дома у нас пианино не было. После долгих просьб мне разрешили иногда играть на рояле в актовом зале школы.