— Как вы думаете меня остричь?
— Как положено.
Цирюльник заткнул ему за шею вафельное полотенце и сразу же отхватил машинкой висок.
— Э, нет! — сказал Леська, отодвигая руку цирюльника.— Стричь под нулевку не дам. Я не каторжанин.
— Ну, ты! Босявила! — зарычал фельдфебель.— Ты тут свои порядки не заводи!
— Во-первых, вы мне не тыкайте! А во-вторых, на каком основании меня арестовали?
— Не ваше дело! Кого надо, того арестовали!
— Я требую немедленного освобождения! Вы не имеете права!
— Господин, не скандальте. Я делаю свое дело, а вы подчиняйтесь. Фотографа ко мне!
Явился фотограф, повесил на стенку какие-то цифры и снял Леську со стороны остриженного виска. Потом, как бы извиняясь, сказал:
— Обычно мы снимаем заключенных анфас и в профиль, но пленки мало, а вас много.
— Где же столько народу помещается в такой маленькой тюрьме?
— А их ежедневно расходуют,— любезно осклабясь, сообщил фотограф.
Леську повели на второй этаж. Лестница до самого потолка была забрана железной сеткой. Дальше пошли по коридору. Коридор напоминал гимназию: по обе стороны — двери, двери, двери, и тоже с окошечками.
— Ваш личный номер будет двести семнадцать.
— А имя можно уже забыть?
— Дело ваше,— смущенно ответил стражник.
Камера номер девять имела двухпалубные нары. Но люди лежали не только на этих нарах, но и под ними, и на цементном полу впритык. Леська, ступая по ногам, то и дело обдаваемый матюками, искал более или менее интеллигентное лицо.
— Извините! — сказал он, увидев очки и христосистую бородку.
— Пожалуйста,— ответил тот и, пятясь на соседа справа, опростал место для Леськи.
Леська улегся на голый пол и подложил под голову бушлат.
Подъем был ровно в шесть. Арестантов погнали по коридору к ретирадам.
— Имейте в виду, молодой человек,— сказала христосистая бородка.— Имейте в виду, что во второй раз туда же поведут только в десять вечера.
— А когда у вас прогулка?
— Прогулки отменены. В Севастополе тюрьма необычная, здесь ведь долго не сидят: негде! Тут либо расстрел, либо свобода.
Из ретирады узники скопищем кинулись к умывальникам. Нужно было только ополоснуть лицо и руки. За мытье шеи, а также ушей полагалось трое суток карцера.
— Это, однако, только угроза,— улыбаясь, заметил Леськин сосед, ковыряя мокрыми пальцами в обоих ушах.— Карцер сейчас — это одиночка для особо важных преступников. О нем можно только мечтать. Там по крайней мере хоть стоять можно.
Потом арестанты вернулись в камеру, куда вскоре внесли банные шайки с борщом. Борщ был сварен из квашеных помидоров.
— Что значит Крым! Благодать! — снова сказал Леськин сосед.— Кто сидел на Севере и ел уху из тухлой трески, для того этот борщ — ресторан «Стрельна» или, на худой конец, «Яр». О, да вы, я вижу, опытный: у вас своя ложка. Кстати, за что вас взяли?
— Еще не знаю,— протянул Леська так по-детски, что все вокруг захохотали: они поняли его слова да и самую интонацию как очень ловкий ход, которого он будет придерживаться на следствии.
— Молодец парень!
Военный следователь, молодой офицер с желчным лицом, увидев человека в бушлате, долго добивался от него признания.
— Ты, мерзавец, задумал бегство в Турцию. Зачем? С какой целью? Турция не Антанта!
— Почему же бегство? Я хотел побывать за границей. Мне это интересно.
— Слушай, ты действительно болван или только прикидываешься?
— Ей-богу, интересно.
— Бабушка у тебя есть?
— Есть. Евдокия Дмитриевна.
— Вот бабушке своей ты это и расскажи. Интересно ему! Тут тебе покажут интересное.
— А что вас беспокоит в том, что я хотел увидеть Турцию?
— Но ведь ты не мог же не знать, сукин ты сын, что, удрав за границу, ты совершил бы этим акт дезертирства. Ты — человек призывного возраста.
— Почему дезертирство? Я гимназист и призыву не подлежу.
— Врешь, что гимназист.
— А вы проэкзаменуйте меня. Хотите, объясню бином Ньютона?
Офицер зорко взглянул на Леську и, вынув из кармана четки черного янтаря, быстро-быстро стал их перебирать.
— Где вы учитесь?
— В Евпатории.
— Хорошо. Проверим. Но почему же вы в самый разгар учения решили э… посетить Турцию?
— Видите ли… Я немного романтик. Всю свою жизнь я прожил в Крыму, как раз против Стамбула, и всегда пытался угадать его за горизонтом. Вам понятно такое чувство?