Его осветили фонариком.
— Что привез?
— Сапную падаль.
— Удостоверение от ветеринара есть?
— Есть.
— Давай сюда.
Подошли люди, сбросили дохлятину на землю и стали убирать оружие. Елисей увидел винтовки, гранаты, ящики с патронами и части разобранного пулемета.
Лошадь увезли, а Леська спустился с Петриченко в каменоломни. Они шли, освещая путь фонарем «летучая мышь», пока не открылась довольно уютная пещера. Голый стол, табуреты и железная койка.
— Мой кабинет,— сказал Петриченко и крикнул: — Дина!
Появилась женщина в солдатской гимнастерке, покрыла стол двумя распахнутыми газетами, поставила холодную баранину, две чашки и штоф.
— Это вместо чаю. Чай мы еще не наладили. Не нашли, куда вывести дым, чтобы, значит, не выдавать себя до поры.
— До поры? — удивился Леська.— Да ведь все в городе знают, где вы укрываетесь.
— Одно дело знать, а другое — нащупать. Ну, за что пьем, гимназист?
— За атамана разбойников! — сказал Леська.
Петриченко расхохотался.
— Неужто меня так называют?
— Сначала так, а потом будут по-другому.
Выпили.
— Слыхал про великую новость? В Германии революция.
— Ну?! Ей-богу?
— Вильгельм слетел с трона и убрался к чертовой бабушке в Голландию.
— Что же теперь будет с нашими оккупантами?
— Крышка им будет. У генерала Коша пупок дрожит. Тем более нам необходимо действовать, чтобы они, уходя, не ограбили нас до подметки.
— Понимаю.
Петриченко налил вторую одному себе.
— С тебя хватит,— сказал он просто.— Твое здоровье!
Он выпил и поставил чашку кверху дном.
— Провиантом мы обеспечены. Одна продушина выходит во двор Белоуса, как раз у колодца, и вода будет. Вот только боеприпасов маловато. Придется возить сюда дохлятину каждый день.
— Ну что ж. Могу каждый день.
— Нет, тебе каждый день нельзя: ты приметный.
На обратном пути Елисей гоголем стоял на телеге и гнал коня резвой рысью. При встрече с патрулем он высоко поднимал ульяновскую бумажку, но его уже знали и не задерживали.
Дома, не заходя в комнаты, Леська пошел в сад и увидел огонек папиросы: на скамье сидел Андрон.
— Ты где шатаешься? — ворчливо произнес он.— Бабка тебя весь вечер ищет.
Леська сел рядом. Знает Андрон или нет о «Красной каске»? Сказать ему? Все-таки дядя. А может быть, он и сам член этой организации? Тогда Леське влетит за длинный язык. Нет, лучше помолчать.
— Родичи мы с тобой, Леська, а я ничего про тебя не знаю: кто ты, что ты? Есть у тебя, по крайней мере, барышня?
— Нет.
— Не врешь?
— Правда.
— Ну да…— грустно сказал Андрон.— Для ваших гимназисток ты не жених: от тебя рыбой пахнет.
— И революцией,— засмеялся Леська и добавил: — Благодаря тебе.
Но Леську тронуло родственное сочувствие Андрона. Ему захотелось быть откровенным,— ведь Андрон не то, что Леонид, который относится к вопросам любви слишком цинично.
— Ты понимаешь, Андрон,— сказал Леська.— Я боюсь, что родился каким-то уродом: какую девчонку ни встречу — тут же влюбляюсь. Самому противно.
— Ну, это смолоду у всех так,— добродушно усмехнулся Андрон.— Женишься — переменишься.
— Ты так говоришь, будто ты сам женат.
— А может, и женат. Ты-то почем знаешь?
— Ах, так! — разочарованно протянул Леська.— В каждом порту по жене?
Андрон вздохнул.
— Уж если речь о жене, то в другом городе искать не буду. Знаешь крымскую пословицу: «Хочешь жениться — езжай в Евпаторию». Таких девушек, как у нас, и в Одессе не сыщешь,— на все вкусы: русские, хохлушки, гречанки, караимки,— и одна лучше другой.
Леська вспомнил об этом разговоре на следующий же день.
Женская гимназия находилась против мужской, и на занятия, так же как и после них, по улицам плыли два потока: стальные шинели юношей и разноцветные пальто, шубки, манто девушек. Леська снова убедился в прелести евпаториек: из пяти — четыре красавицы. И вдруг он увидел Гульнару. Она вытянулась, похудела и шла уже не детской, а девичьей походкой, окруженная свитой влюбленных в нее подружек.
— Гульнара! — крикнул Леська, и сердце его окатилось варом: он понял, что все время любил ее, только ее одну.
Гульнара оживленно оглянулась, но, увидев Бредихина, вздернула головку и с увлечением защебетала что-то своим спутницам, словно ничего не случилось.
«Велю запороть тебя на конюшне!» — вспомнилось Елисею. До сих пор Леська не придавал значения этой фразе: конечно, она бросила ее не потому, что была княжной, а просто начиталась дешевых романов.