— Что это она с тобой так? — спросил Шокарев.— Была такая дружба…
— Не знаю.
— Впрочем, у девчонок бывает: когда они впервые начинают чувствовать себя взрослыми, им кажется, будто они королевы.
На уроке Леська был очень рассеян.
— Леся,— тихо сказал Шокарев.
— Ну?
— Мне нужно с тобой посоветоваться по очень серьезному делу.
— Пожалуйста.
— Приходи вечером.
Была суббота, а по субботам Леська к Шокаревым не ходил: уроки делали в воскресенье. Но уж если Володя просит…
Шокарев поставил перед Елисеем вазу с виноградом и айвой. Потом долго смущенно тер переносицу, глядя на друга робкими глазами.
— Понимаешь, Леся. Мы с тобой, конечно, недоросли, и не нашего ума это дело. Но сейчас такое время, что… Одним словом, я хочу вмешаться в судьбу моего отца. Не знаю, смогу ли, но хочу. Боюсь, что он совершит непоправимую ошибку. Ты слышал, что в Германии революция?
— Слышал.
— И что немцы отсюда уходят?
— Слышал и это.
— Но дело в том, что они не просто уходят, а из страха перед большевиками передают Крым своему врагу — Антанте. Французы получают базу в Севастополе, англичане — в Керчи. С Кубани двинется Деникин — это уже как бы для России.
Володя с болезненной внимательностью глядел в глаза Елисею.
— Уже сформировано крымское правительство,— продолжал Шокарев. Премьер-министр — Соломон Крым. Так вот, Елисей: моему отцу предлагают портфель министра торговли и промышленности.
— Ну-у? Поздравляю…— протянул было Леська.
— Спасибо. Но я думаю, отцу не стоит влезать в эту историю. А? Как ты скажешь?
— Не знаю. А почему ты нервничаешь? Папа — министр. Это такая честь!
— Какая это честь? Министр крымского уезда… Что-то вроде волостного старосты. Ты вот что скажи: насколько все это прочно? Каледина разгромили, Корнилова разгромили, в Германии революция — а там лежали наши деньги. Не все, но довольно много. А что, если разгромят Деникина? Если революция во Франции? Может быть?
— Может.
— Вот то-то! Придут красные, расстреляют все это правительство и моего папку заодно. А какой из него министр? Он ведь очень милый человек.
— Да. Милый.
— Ну, вот видишь. Нечего ему лезть в политику. Правда, Елисей?
— Пожалуй.
— Спасибо, дорогой. Я так отцу и скажу: Бредихин не советует.
— Ну, что ты! Какой я для него авторитет?
— Ты, твой дядя, твой Петриченко, все ваше подполье.
— Авторитеты? Для твоего отца?
— Во всяком случае, вы должны знать, что мой отец тут ни при чем!
— Ах, вот в чем дело! — засмеялся Леська.— Тебе нужна индульгенция!
— Ну зачем же так грубо?
— Нет, не грубо. И ты прав. Если твой отец не согласится войти в правительство, то нужно, чтобы народ знал об этом заранее. Это очень умно с твоей стороны, Володя.
— Уже уходишь? А виноград?
— Спасибо. В другой раз.
— Возьми с собой хоть веточку на дорогу.
— Ну, веточку можно.
Веточку Леська преподнес Кате. Но Майор сказал, что все это хорошо известно, а Шокарев роли не играет. Играют роль французский линкор «Жан Бар», который войдет в Одессу, и второй линкор, «Мирабо», который заявится в Севастополь.
Германцы исчезли почти незаметно: их эшелоны отбывали по ночам. Обстреливаемые «Красной каской», они не решались на контратаки: офицеры боялись своих солдат. За последние десять дней по всему оккупационному корпусу прокатились митинги: немецкие солдаты требовали освобождения политических заключенных и возвращения их на родину. Того же требовали и немецкие матросы, отказавшиеся ремонтировать линкор «Гебен», стоявший в севастопольском доке. Положение германского командования стало безвыходным: нижние чины рвались на родину; если их не увезти, они примкнут к большевикам и расстреляют своих командиров. И вот командиры уходят от одной революции, чтобы окунуться в другую. Но иного выхода не было.
Евпатория осталась без власти. На всякий случай полиция исчезла. Охрана города перешла в руки добровольцев.
Но никто ни на кого не нападал. Даже когда из тюрьмы выпустили всех заключенных, в городе не совершилось ни одного преступления.
Два дня длилось безвластие. Люди выходили на улицу в красных, лазоревых, сиреневых рубахах, которые надевали только на пасху, и торжественно лузгали семечки. Обросшие грибами столетние старухи, которые никогда не выползали на воздух, тут высыпали с Греческой улицы и ковыляли по главной, оглядывая город. Он казался всем новым, невиданным, потому что здесь не было ни городовых, ни полицейского участка, ни суда, ни следствия. В эти дни пекарни выпекали хлеб, базар был полон мяса, рыбы, масла, работала электрическая станция, бани, оба иллюзиона, кафе и ресторан. Деньги шли всякие: николаевские многоцветные, выполненные великолепными красками на шелковистой бумаге; керенские двадцатки и сороковки, смахивающие на пивные этикетки; донские — с изображением черно-желтой георгиевской ленты и медных колоколов; даже махновские, на которых была отпечатана летящая во весь опор тачанка с надписью: «Хрен догонишь!»