Если не ожидать от женщины честности, пунктуальности, профессионального умения обращаться с техникой, экономности, силы или готовности к физическому риску, то женщины, которым что-то из этого свойственно, сразу становятся исключениями. Каждое поколение порождает несколько женщин чистого гения (или безудержной эксцентричности), которые завоевывают особый статус. Однако историческая заметность сестер Чынг, Жанны д’Арк, Святой Терезы, мадемуазель де Мопен, Джордж Элиот, Луизы Мишель, Гарриет Табмен, Изабель Эберхард, Марии Кюри, Розы Люксембург, Амелии Эрхарт и прочих из этой небольшой группы негласно объясняется именно наличием у них качеств, женщинам обычно не свойственных. Этим женщинам приписывают «маскулинную» энергию, ум, упрямство и смелость. Примеры необычайно талантливых и действительно независимых женщин никак не влияют на принятое представление о женщине как низшем существе — не более чем обнаружение интеллектуально одаренных рабов (и особая к ним благосклонность) заставляло образованных римских рабовладельцев задуматься о естественности рабства: аргумент о «природе» не опровергнуть. Отдельные жизни, которые не подтверждают аргумент, всегда будут восприниматься как исключения, не подрывающие стереотипы.
Исторически, а точнее доисторически, угнетение женщин сформировалось, вероятнее всего, из-за определенных практических мер, призванных обезопасить их особую биологическую задачу: деторождение. Все замысловатые формы угнетения женщин — психологические, политические, экономические, культурные — уходят корнями к биологическому разделению труда. Но тот факт, что женщины могут рожать детей, а мужчины — нет, едва ли доказывает, что мужчины и женщины фундаментально различаются. Скорее, он демонстрирует, какое тонкое основание у этой якобы «природной» разницы, вследствие которой женскую репродуктивную физиологию приравнивают к жизненному призванию с соответствующими узкими нормами характера и темперамента. Но даже эта физиологическая «природа» — не незыблемый факт с неизменными последствиями. Она тоже — часть истории, и эволюционирует вместе с историей. Если вся разница между женщинами и мужчинами держится только на том факте, что женщины заняты рождением потомства, то условия, в которых это призвание реализуется, претерпели колоссальные изменения: если «природа» и создала предпосылки для порабощения женщин, то история теперь создает объективные условия для их социального и психологического освобождения. Важность этой физиологической разницы между женщинами и мужчинами уходит в прошлое.
Промышленная революция обеспечила материальную базу для переосмысления рабства; после изобретения машин, более продуктивных и эффективных, чем бесплатный труд, стало логичным освободить людей от юридического принуждения к работе. Теперь же «экологический перелом» (увеличенная продолжительность жизни, плюс демографический взрыв, плюс истощение природных ресурсов) сделал не только возможным, но абсолютно необходимым избавление женщин от всех биологических обязанностей, кроме самых минимальных. Когда репродуктивный стандарт для женщин сократится до двух, одной или нуля беременностей (учитывая, что сейчас, впервые за всю историю, почти все дети доживают до взрослого возраста), вся якобы рациональная подоплека для репрессивного определения женщин как услужливых, домашних, воспитывающих детей существ схлопывается. Как промышленная революция заставила людей переосмыслить «естественность» рабства, так новая экологическая эра, в которую планета вошла в середине ХХ века, позволяет людям иначе взглянуть на до сих пор саморазумеющуюся «феминность» женщин. «Феминность» женщин и «маскулинность» мужчин — нравственно несостоятельные и исторически устаревшие концепции. Освобождение женщин мне видится такой же исторической необходимостью, как отмена рабства, — и, как отмена рабства, оно кажется безнадежной затеей ровно до тех пор, пока не восторжествует; а в своих психологических и исторических последствиях оно, может, даже более значительно, чем отмена рабства.