В отношении пропагандистского искусства левого и правого толка существует двойной стандарт. Редко кто признает, что эмоциональная манипуляция в поздних фильмах Вертова и фильмах Рифеншталь приводят зрителя в схожее воодушевление. Говоря, чем их взволновал фильм, люди обычно сентиментальны в случае Вертова и уклончивы в случае Рифеншталь. Работы Вертова вызывают моральное сопереживание среди поклонников кино по всему миру; люди позволяют им тронуть их. С Рифеншталь им приходится сначала отсеивать токсичную политическую идеологию и оставлять только «эстетические» достоинства. Высокая оценка фильмов Вертова подразумевает единогласное мнение о нем как о положительной личности, интеллигенте и оригинальном творце-мыслителе, в конце концов раздавленном диктатурой, которой он служил. Большинство современной аудитории Вертова — как и Эйзенштейна, и Пудовкина — верит, что в ранние годы Советского Союза эти режиссеры иллюстрировали благородный идеал, который был предан на практике. Но в чествовании Рифеншталь подобного дискурса нет, поскольку никто, даже те, кто занимается ее реабилитацией, не смог выставить ее хоть в сколько-то положительном свете как личность; к тому же она уж точно не мыслитель.
Важно отметить, что для подавляющего большинства национал-социализм ассоциируется только с жестокостью и террором. Но это не так. Национал-социализм — и в целом фашизм — означает идеал или даже идеалы, которые продолжают жить в наши дни под другими знаменами: идеал жизни как искусства, культ красоты, фетишизм смелости, растворение отдельной личности в экстатичном чувстве общности; отказ от интеллекта; «общечеловеческая семья» (и лидеры в роли родителей). Эти идеалы отчетливы и притягательны для многих, и будет лукавством и тавтологией говорить, что Триумф воли и Олимпия обладают силой только потому, что сняты гениальным режиссером. Фильмы Рифеншталь до сих пор производят свой эффект, потому что, помимо прочих причин, зритель всё еще чувствует их порыв, потому что многим всё еще близок их романтический идеал, который сейчас мы видим в таких разнообразных проявлениях культурного инакомыслия и пропаганды новых форм общинности, как молодежная/рок-культура, «первичная терапия», антипсихиатрия, гражданские лагеря при войсках в Третьем мире и оккультные верования. Духовная экзальтация от чувства общности не исключает поиска абсолютного лидера; напротив, есть шанс, что она неминуемо к нему ведет. (Неудивительным образом многие из молодых людей, которые сейчас простираются перед гуру и подвергают себя гротескной автократической дисциплине, — это бывшие противники авторитаризма и элитизма из 1960-х.)
Текущая денацификация Рифеншталь и отстаивание ее звания непокорной жрицы прекрасного — как режиссера и теперь как фотографа — не говорят ничего хорошего о способности наших современников замечать в себе фашистские тенденции. Рифеншталь — едва ли обычный эстет или романтик-антрополог. При том, что сила ее работ как раз в постоянстве их политических и эстетических идей, любопытно, что однажды это было гораздо более очевидно, чем сейчас, когда люди утверждают, будто их привлекает в творчестве Рифеншталь исключительно красота композиции. Без исторической перспективы подобный интерес готовит почву для поразительно бездумного принятия пропаганды самых разных деструктивных сантиментов — сантиментов, чьи последствия люди отказываются воспринимать всерьез. Конечно, где-то все понимают, что в творчестве подобных Рифеншталь на кону стоит не только красота. И тогда люди страхуются: одновременно восхищаются таким искусством, поскольку оно, несомненно, красиво, но и относятся снисходительно, осознавая в нем ханжеское восхваление красоты. За строгим, придирчивым формализмом вкуса находится более широкое пространство симпатий: дух кэмпа, не сдержанного принципами высокой серьезности, и современная чувствительность требуют продолжения поиска компромиссов между формализмом и пристрастиями кэмпа.