Быстрый ответ на загадку, которой задалась Адриенна Рич в своем лестном и осуждающем письме: «как один и тот же человек мог написать это великолепное эссе и не менее великолепное эссе, напечатанное два или три года тому назад в Partisan Review (Третий мир женщин)». Легко. Обратившись к другой проблеме, с задачей высказать другую мысль.
Мисс Рич считает оскорблением феминистского движения мое предположение, что удивительному возвращению Рифеншталь способствовал личный интерес и гордость большого числа женщин, которые они в наше время испытывают по отношению ко всем женщинам, добившимся успеха. Это ли моя «серьезная неточность»? Я бы сказала: наоборот, скорее, я недооценила положение вещей. Плакат, который Ники де Сен-Фалль создала для Нью-Йоркского кинофестиваля 1973 года («Агнес Лени Ширли»), очень точно отразил, в какой степени реабилитация Рифеншталь обязана феминистскому сознанию.
Как человек, с которым связывались организаторы десятков фестивалей и программ в Северной Америке, Западной Европе и Австралии, посвященных снятым женщинами фильмам, я могу заверить Адриенну Рич: несмотря на редкие оказии, когда Голубому свету не удается сиять очно (в Чикаго) или удается, но на фоне пикетов (в Теллурайд), фильмы Рифеншталь всё равно неизменно отбирают и показывают. Даже наоборот, подобные участившиеся мероприятия привели к тому, что ее фильмы впервые стали регулярно показывать с 1930-х годов. Утверждение, что фильмами Рифеншталь — и Аньес Варда — пренебрегают в пользу великолепного фильма Леонтины Саган и посредственных работ Нелли Каплан, просто неверно. (И чем же провинилась Аньес Варда?)
Не было такого, чтобы сначала я обвинила в реабилитации Рифеншталь женский шовинизм, а «позже признала», что настоящий злодей здесь, по выражению Рич, «киносреда». И я не пыталась сказать, что недавняя метаморфоза Рифеншталь из персоны нон грата в суперзвезду не встретила никакого освистывания, — хотя, если верить моим информаторам, основной долей протестующих на фестивале в Теллурайд, Колорадо, прошлым летом были евреи из Денвера, а не феминистки. Допускаю, что Рифеншталь оскорбляет некоторых феминисток (хотя мне хотелось бы видеть этому лучшую причину, чем ее присутствие в зловещем списке врагов — «„успешных“ женщин по мнению мужчин»), так же как ее признание смутило некоторых заметных лиц в синефильских кругах — например, Амоса Фогеля, как видно из его статьи в The New York Times (13 мая 1973 года). Важно, что несогласные как в женском движении, так и в «киносреде», бунтуют против fait accompli, свершившегося факта, который стал реальностью из-за тенденций, пронизывающих нашу культуру.
Однако мое якобы неверное понимание того, что происходит на специализированных кинофестивалях, — не то, на что Рич досадует больше всего. Ее главное обвинение — что я предаю правое дело, не погружаясь глубоко в последствия исследуемой мной темы для феминизма (те самые «не установленные связи»), а именно не вижу истоков фашизма в «патриархальных ценностях». Насколько я знаю, первой женщиной, кто увидел эту связь, была Вирджиния Вулф в ее эссе Три гинеи (1938 года): «бороться с тиранией патриархального государства» — то же самое, что «бороться с тиранией фашистского государства». Эта связь представляет собой на три четверти воодушевляющую правду, если говорить о ней в кратком резюме феминизма (каким был мой текст, напечатанный в 1973 году в Partisan Review, где я цитирую Вулф). И она же — жалкая полуправда, если твоя тема — как у моего эссе в NYR — фашизм и эстетика фашизма.
В отношении исторических явлений феминистский пыл склонен приходить к заключениям слишком обобщенным, какая бы доля истины в них ни присутствовала. Как все важнейшие моральные истины, феминизм несколько однобок. В этом его сила и, как показывает язык письма Рич, в этом — его ограниченность. Фашизм необходимо рассматривать и в контексте других, менее извечных, проблем. Я попыталась осторожно разграничить их, и если мое эссе и обладает какой-то ценностью, то она — в этих разграничениях.
Рич хочет убедить меня, что я торгуюсь, не желая пасть в грязь лицом с моральной точки зрения. «Что это, если не маскулинные, сексуализированные, патриархальные ценности?» — спрашивает она. Проблема с аргументами, начинающимися с «что-это-если-не», — в том, что они ведут не только к недооцениванию сложности истории, но и к негодованию по поводу любых попыток осознать эту сложность. Таким образом тема моего исследования оказалась низведена до «культа» и «моды». Удерживая предмет дискуссии словесными щипцами на расстоянии вытянутой руки, Рич говорит о «феномене под названием фашизм», как будто имея какие-то сомнения в реальности его существования. И кажется, так и есть: ведь, по ее словам, весь этот эпифеноменальный мусор не имеет смысла при взгляде «через призму» реальной проблемы — «патриархальной истории».