По дороге меня снова охватили сомнения: я пришел к выводу, что если бы водитель "ога" собирался остановиться возле главного входа, он бы начал торможение значительно раньше. Меня беспокоила величина скорости машины в сопоставлении с близостью цели; если бы статуя нажала на тормоз сразу же после нашей встречи, то есть, уже в четырнадцать тридцать, тогда, после крайне резкого и опасного торможения, всю предыдущую скорость он растратил бы в течение шести секунд на пути ста двадцати метров и остановился бы у шахты утром следующего дня, где-то в половине девятого. Только ведь стопы статуи не меняли своего положения.
Я проплыл над группой высоких домов и завис у края последней крыши, откуда одним взглядом мог охватить всю застывшую внизу улицу. Я прорезал ее широким лучом из своего излучателя. Белого автомобиля нигде внизу не было видно. Увидел я его, только опустившись ниже: машина стояла у самой шахты, невидимая сверху, поскольку ее заслонял широкий навес, прикрывавший большую часть тротуара. Автомобиль был припаркован на плитах возле одной из колонн; водитель же поднимался со своего места.
Из моей груди вырвался вздох облегчения. Я был настолько осчастливлен удачным ходом событий, что в этот момент и не допустил бы до себя никаких иных мыслей кроме чего-то вроде триумфа: реальность оказывалась сильнее всяческих вычислений и расчетов, что мучили меня по дороге; статуя собиралась покинуть автомобиль, у меня же самого была необычная оказия присмотреться к себе самому на замедленном пути к эскалатору; наново пробудилась во мне надежда, что, возможно, какая-нибудь замеченная сейчас подробность или мелочь вернет мне память событий девятимесячной давности. Я подплыл поближе.
Потрясение было тем сильнее, что ему предшествовало глубочайшее облегчение. Хотя в долю секунды вид прошил мой разум холодом полнейшего понимания, я все так же не доверял собственным глазам. Издали все это выглядело совершенно по-иному: как будто бы статуя вставала с места самостоятельно. И правда... она поднималась с сидения... можно было поклясться, что ее медленное, плавное движение противоречит принципам поведения всех остальных статуй. Я глядел в это застывшее лицо — свое собственное, пускай и моложе на девять месяцев — в лицо, искаженное каким-то непонятным спазмом, то ли боли, то ли смеха, но, возможно, искаженное неожиданным испугом, уже осознанным, но который еще не успел развиться до конца. Я глядел на него со все возраставшим остолбенением, и сам не заметил, как очнулся над спидометром. Стрелка застыла на самом конце циферблата, на указателе "сто сорок пять километров в час".
Автомобиль разбивался о колонну. Долю секунды назад — измеренной в его мире — автомобиль съехал с мостовой, завернул на тротуар и, еще до того, как водитель мог мигнуть, столкнулся с массивной помехой. И столкнулся он с ней на полном ходу, с той же бешенной скоростью, на которой мчался по опустевшей улице в чудовищном ореоле подвешенного над городом шара. Гонка была безумной, но ведь в каких обстоятельствах она происходила! Я обнаружил след револьверной пули, которая пробила правую переднюю шину. Воздуха там не оставалось нисколечки. Можно было догадаться, что это и стало основной причиной катастрофы. Колеса вращались необыкновенно медленно, но поступательное движение автомобиля все равно можно было заметит; вскоре можно было сказать точно, что его скорость — в пересчете на мое собственное время — составляла четыре миллиметра в секунду.
Образ уничтожения дополнился по истечению следующей минуты. Сила инерции выбрасывала водителя вперед — над раздавливаемым капотом открытого автомобиля, я же никаким образом не мог противодействовать этому. Задние колеса уже утратили контакт с мостовой: как в замедленном кинофильме они поднимались вверх. Спрессованная передняя часть двигателя глубоко вгрызлась в бетон и в глубокой тишине, изредка прерываемой басами преобразованных ультразвуков, сантиметр за сантиметров влипалась в основание колонны; металлические листы капота набухали и разлезались во все стороны, свертываясь по бокам с такой легкостью, словно это были лепестки сливочного масла. Фрагмент шасси лопнул окончательно.
Продолжая наблюдать эту чудовищную сцену, скорее всего, уже окончательно безнадежную, несмотря на неприятное осознание напрасности предыдущего опыта, я пытался найти какой-то шанс на спасение. Одновременно я удерживал в памяти гигантскую массу всех тел в городе и, в то же самое время, их необычную мягкость, равно как не забывал о коварстве физических условий, которые мою гигантскую мощь и скорость, которыми я располагал в сопоставлении со статуями, делали практически бесполезными. И все это происходило в тот момент, когда речь шла о спасении именно этого человека, когда я до конца осознал, что означает для меня его жизнь.