— Да не беспокойся так, Долли. Я заскочил только на минутку, чтобы...
— Тогда или вари себе кофе, или немедленно садись.
— Иду, иду...
Только я и в кухню не пошел, где на полке стояла моя чашка, которую я всегда приносил в комнату, а вечером ставил на ее постоянное место, и не присел. Продолжая торчать столбом посреди картонного короба комнаты, я сравнивал сохранившийся в памяти туманный образ тогдашних Йоренов с жестокой версией действительности.
— Ох ты и лентяюга, — шепнула Долли.
— Что?
— Мне что, вставать?
Я вздрогнул, как будто меня разбудили самым грубым образом.
— Так ты идешь за кофе, — фыркнула она, — или мне самой придется за тобой ухаживать?
— Да нет, нет! — решительно воспротивился я.
Долли была прикреплена к тонкой крышке ящика в полусидячей полулежачей позе. В любом случае, если бы она поднялась с места своей вечной лежки, то поломала бы не только свой хлипкий постамент, но и порвала бы приклеенное к нему тело. Именно этого я-то и перепугался.
Я выскочил за картонную дверь и из замусоренной опилками пустой каморки принес в коробку комнаты одну чашку. Две другие уже стояли перед Йоренами на подпираемом тремя кривыми деревяшками фанерном листе. Чашку я нес осторожненько, чтобы не разлить притворного кофе. Я прошел под стенкой, украшенной книжными корешками, длинными рядами наклеенными прямо на картон, и уселся на расшатанную многолетней службой табуретку.
— Мамочка моя! — вскрикнула Долли. — На кого ж ты похож!
— Ты что, дрался с кем-то? — спросил Том.
Наконец-то заметили — подумал я.
Табурет, держащий на себе фигуру Тома жалостливо запищал. Какое-то время, глядя на красивую фигуру Долли, я слышал лишь шорох пластиковых костей ее верного товарища жизни, который рискованной дугой перегнулся через стол в мою сторону.
— Кто это тебя так разукрасил?
— Да это все мелочь, не стоящая и секунды вашего внимания, — попытался выкрутиться я.
— Ну да, кровь, и эти синяки на лице!..
Я поднес пустую чашку к губам. Йорены видели достаточно зорко, чтобы заметить на моей голове и рубашке страшные следы, оставленные карабинерами и толстяком, но, все же, недостаточно, чтобы под этими поверхностными изменениями заметить более глубокие преображения, придающие мне вид человека истинного.
— Хочешь скрыть от нас какую-то тайну?
— Да нет же!
— Тогда рассказывай, что случилось.
— Да глупости все это. — Я сделал глоток воздуха из чашки. — Пара наглых типов из Альва Паз попыталась остановить меня на углу.
— Где это произошло?
— Возле Кройвен-Центральной, когда по дороге к вам пересаживался на автобус.
— И по морде ты получил здорово, — заметил Том.
— Ничего, они тоже возвратились на ту сторону не в лучшем виде, продолжал я врать.
— Ты их побил?
— А что бы сделал ты, если бы тебе приставили нож к горлу?
Долли беспокойно засуетилась на своем расшатанном постаменте. Она дергалась будто женщина, прикованная к постели неизлечимой болезнью, но когда обратилась ко мне, повернув в мою сторону лицо с маской, застывшей в выражении беспомощного нетерпения, голос ее прозвучал весьма живо:
— Ладно, бедняжка, стаскивай свою сорочку! Сейчас я тебя перевяжу, потому что рана наверняка глубокая.
— Дорогуша, клянусь тебе, это просто царапина. И только не втавай, умоляю тебя!
Только в этот миг я почувствовал себя настоящим убийцей.
— Ну, в таком случае... — она чуточку развернулась на своем ложе в границах, оставленных ей монтером-декоратором и вытащила из лежащей на столе пачки картонную сигарету, — в таком случае, хотя бы умойся. В ванной висит твое полотенце.
— Знаешь... лучше не буду. — Я поднес свою настоящую, хотя и не зажженную спичку к кончику пустотелой трубки, которую она сунула себе в рот. — Не хотелось бы мочить свежую рану, а то она снова будет кровоточить.
В ванную — гонимый усиливающейся жаждой — я заглянул еще раньше, когда искал кофе. Ванна была нарисована на стене под тремя полотенцами из бумаги, а вода — протекая через щели в потолке — собиралась на полу разве что во время проливного дождя. К сожалению, осадков в Кройвене не наблюдалось уже месяца четыре.
Том копался в диапроекторе, стоящем на столе. Сам аппарат был сколочен из фанерных обрезков, но внутри у него была лампочка, так что он посылал на стенку какое-то нерезкое изображение. Глядя на все эти приготовления, я уже догадывался, что мне сейчас предстоит.