ну совершить длинную серию новых убийств. Сог
ласно показаниям свидетелей, громила поднял
чиновника под самый потолок и с такой силой
бросил того на лестницу, что металлические
опоры разбитых перил пробили тело несчастного
навылет.
Совершив это, залитый кровью своей жертвы
Онтена поднялся на смотровую площадку здания.
Там, во время попытки его ареста сотрудниками
правопорядка, он схватил за лацканы мундиров
двух рослых карабинеров и, перенеся их к огра
де крыши небоскреба — спихнул в пропасть. За
тем он обезоружил третьего, стрелявшего в не
го, но промахнувшегося карабинера, и выкрутил
револьвер у того из руки. Он не простил и бе
зоружной женщине, которая указала властям мес
то укрытия преступника: Онтена застрелил ее,
прежде чем та успела сбежать с терассы.
Как бы несытый еще крови, проливаемой в ка
ком-то сумасшедшем вдохновении, Онтена спус
тился двумя этажами ниже, когда он уже был в
безопасности, когда на него уже никто не напа
дал, и из самых садистских побуждений застре
лил восьмилетнего ребенка. Преступник убил
мальчика, приложив ему револьвер прямо ко лбу.
Вскоре после того, нагоняемый вторым патру
лем карабинеров, убегая по коридору шестьде
сят второго этажа торгового центра, он втор
гся на место первого своего преступления, где
еще раз воспользовался добытым оружием: из не
го он застрелил врача из экипажа скорой помо
щи, оперировавшего раненую секретаршу. Через
секунду (видимо, только лишь для того, чтобы
продемонстрировать свою чудовищную всесторон
ность) он сменил орудие преступления с ре
вольвера на хирургический нож, вырванный из
тела оперируемой. Ужасным ударом этого ножа он
пробил насквозь горло карабинера, убивая на
месте уже восьмого по очереди человека.
"В последнюю минуту: Как нам докладывают из
Главного Управления Карабинеров, схваченный на
рассвете грозный бандит Карлос Онтена — после
того, как разбил стену — сегодня в полдень
сбежал из камеры предварительного заключения.
Из бара на Двадцать Девятой Улице я ушел поздним вечером, когда тротуары несколько опустели. Неподалеку, на голой земле — под усеянном звездами небом — сбившись в кучи, лежали куклы бездомных обитателей этого района. В горячем воздухе поднималась вонь дыма от костра этих несчастных. Мне хотелось лечь среди них и немедленно закрыть глаза. Спрятавшиеся в плотной тени тела искусственных людей выглядели поваленными пугалами.
На другой стороне улицы я споткнулся на куче мусора. Выпутывая туфли из силков всяческих отбросов, я заметил среди них протезы двух человеческих ладоней. Они были оборваны у самых запястий и судорожно сжимали краешек разорванной тряпки, в которой — когда на нее упал свет, и я смог прочитать надпись РИС — я узнал остатки мешка с фальшивыми деньгами. Я сразу же стал искать глазами место у стенки, где еще несколько часов назад сидел осчастливленный моим даром нищий. Но там его не было, хотя сидеть он мог только там. Видно, что он до тех пор воспевал всему миру конец своих бедствований, что от него остались одни ноги — выпрямленные на тротуаре и затопленные в бетон. Остальные части его тела — таща за мешок — разорвали и разнесли повсюду волки пластиковых джунглей.
Сожалея, что дал нищему эту ценную кучу макулатуры, на ночь я устроился в темном углу заваленного всяческим мусором сарая. Со своего места, через щель я видел костер, окруженный имитурущими сон манекенами. Интересно — подумал я — какого же рода позорные знамения и постоянные связи мог видеть Блеклый Джек, когда глядел на меня или других манекенов высшего разряда, которых я уже не замечал и только лишь потому называл их настоящими людьми.
С бумажками в мешке или же без них, в этом или каком-то ином фильме каждый в тисках некоего постамента, на крючке единственной роли мог оставаться в счастливом состоянии только лишь до тех пор, пока оставался на привязи собственной натуры. И, возможно, между Блеклым Джеком и нами вроде бы настоящими людьми — было такое же расстояние, которое отделяло нас от манекенов. Но эти последние, глядя на живых людей — не замечали в них никакого превосходства.
Отблески огня, окруженного очертаниями человеческих фигур, призывали мысли о первобытной орде и связью между одинаково чувствующими существами. Но вторая мысль, что в данном случае эта связь механически симулируется с целью вызвать определенный сценографический эффект, особо настраивала на меланхолию.