А я часто придумываю, что бы мы делали, если б вы ко мне приехали. Вы, конечно, не могли бы пойти ко мне в школу и увидеть, как мои тридцать львят (у меня всего триста) сидят на скамейках, а я, как настоящий жонглер, орудую немецкими глаголами у доски. Знаете – подбрасываешь, ловишь, все разноцветные и т. д.
Но зато мы пошли бы с вами на базар, где покупают свинину, печенку, мед и сухие, а также мороженые яблоки. Мы бы, конечно, долго торговались и с медом на ладошках вернулись домой. По дороге бы снялись у балаганного фотографа – верхом на деревянном коне – в лучшем матросском костюме, либо на корабле или – самое простое – на автомобиле во время переезда через Дарьяльское ущелье. Затем – артель Возрождение, где продают случайные вещи, и через реку Тьмаку1 домой – варить и топить печь.
Так я принимаю своих гостей. А с вами я бы была особенно гостеприимна – почтительна. Я бы уступила вам лучшую комнату в своем палаццо, с видом на все сараи и домики во дворе.
Ведь я зазываю – но заранее знаю, что мое зазыванье обречено на неудачу.
Сосисок здесь нет2. Зато есть голуби. Они чересчур хороши. Кроме голубей, у меня нет ничего. Только голуби – чужие. Как его, того самого, который писал голубей? Того, которого вы мне показывали? Это его голуби.
Мне было легче, пока я не работала. Сейчас я тоскую, как зверь. По утрам я себе почти не представляю, что можно встать и начать жить и, главное, – прожить день: это самое трудное. Такой я еще не была. Совсем дикая. Вы знаете, время совсем не целебная вещь. Наоборот. В начале как во сне. А потом всё встает с полной реальностью. И думаю – чем дальше, тем будет всё реальнее. Я не пробую от себя уходить. Я только начинаю сейчас понимать. Мне раньше приходилось столько ходить – просто физически – ногами, что в мозгах было что-то вроде сотрясения. Теперь – нет. И это хуже.
Из моих немногих подруг пишет только иногда Эмма. Иногда она сообщает, что хочет приехать; иногда зовет меня к себе. Вот и всё. Она женщина сырая – куда ей выбраться. А я была бы ей очень рада. Об Анне А. не слышу ничего. И это тоже, наверное, навсегда, т. к. я живу чересчур далеко.
И еще я никогда так сильно не чувствовала, что есть родные и знакомые. Знакомых много. А родных ужасно не хватает. Например, вас. Я точно не могу определить степени родства. И мамы наши нам не помогут – забыли. Как выяснить? Целую вас.
НадяПечатается впервые.
1 Приток Волги в городской черте Калинина.
2 Об эпизоде с сосисками в истории взаимоотношений Н.Я. с Н.Х. см. письмо 35 на с. 326.
2
Н.Я. Мандельштам – Н.И. Харджиеву
[20 марта 1943 г., Ташкент]Дорогой Николай Иванович!
Скучаю по вас и жалею, что, проезжая Алма-Ату1, не догадалась выбежать из вагона и заглянуть к вам в гости. Жаль-жаль. Когда-то повстречаемся и попируем? Подайте голос – хотела бы его услышать поскорее.
НадяВпервые: Бабаев, 1989. С. 230.
Приписка, сделанная Н.Я. к следующему письму А. А.: «Дорогой Николай Иванович, наконец после долгого лежания в больнице – я дома.
Благодарю Вас за память и внимание.
Как печально, что мы не встретились в Средней Азии. Может быть, это случится в Москве. Напишите о себе. Не надо терять друг друга в такое время.
Ахматова» (Тамже. С. 229–230).
Печ. по первопубликации (возможности ознакомиться с оригиналом не представилось).1 Н.Х. находился в эвакуации в Алма-Ате с ноября 1941 по декабрь 1942 г. Там же находились тогда М.А. Зощенко, В.Б. Шкловский и многие другие. Незадолго до отъезда Н.Х. женился на С.Г. Нарбут (Суок), вдове В.И. Нарбута: ей как немке угрожала этническая депортация из Москвы. В Алма-Ате она устроилась на работу литературным секретарем у В.Б. Шкловского, после чего между ними возник роман; впоследствии они поженились.
3
Н.И. Харджиев – Н.Я. Мандельштам
[24 февраля 1943 г., Москва]Дорогая Надежда Яковлевна
Ну, вот я в Москве – она уже бывает по-весеннему голубой, и тогда в ней воцаряются дети, на которых, почтительно сняв шляпу, смотрит «добрый дяденька» Пушкин. В моей деревянной шкатулке – грязь и запустение.
Жить там нельзя. Ледяные столпы подпирают потолок ванной комнаты, а там, где мы пировали, замерзают даже воспоминания.
Друзей всех я растерял, а т[ак] н[азываемые] знакомые стали неузнаваемы – скучны, стары и слишком благоразумны. Я же неисправимый ребячливый злой старик, и, когда (когда?!) мы встретимся, то Вы меня сразу узнаете. Что еще? Я действительно был бы счастлив Вас видеть, потому что я есть Ваш друг1. Протягиваю Вам руку(и)2 через Каспийское море и жду письма.