С макетом, кстати сказать, у Н.Х. с Исакович конспирация не удалась. Н.Я. нашла возможность заполучить его на какое-то время, и только тогда и так она сумела составить себе представление о том, какую книгу подготовил их «черный» и «общий».
Одинадцатого апреля 1969 года Н.Я. писала Н.Е. Штемпель: «Мне сперли книгу Харджиева. Она мерзка»102.
4
Вернемся в 1967 год. В апреле, когда истекли три месяца, отведенные на поиски фотографа, и ничего не произошло, – терпение Н.Я. лопнуло. Она поняла, что Н.Х. просто оттягивает время, и твердо решила отобрать у него архив.
Около 15 мая Н.Я. удается получить чемодан с архивом назад103. Шестнадцатого мая она отправила Н.Х. заказным большое письмо104. Это письмо – последняя (нет, предпоследняя!) попытка Н.Я. по-хорошему объясниться с «Николашей». Она и начинает его как бы в тон старому «дуэльному письму» самого Н.Х. («отнеситесь серьезно к моему письму»). Свои обвинения и упреки она перемежает в нем с объяснениями и увещеваниями – сочетание, конечно же, не из самых действенных. Вскоре после этого – уже не питая никаких иллюзий – в письме к Н.Е. Штемпель она поставила Н.Х. свой «диагноз»:
Видно, у меня конец отношений с Харджиевым. Жаль, но ничего не поделаешь. Я забрала у него стихи (рукописи). Они лежали у него 11 лет… Отдал он их спокойно, но сейчас работает его психопатический аппарат, развивая ненависть. С этим ничего не поделаешь. <…> Бог с ним…
Двадцать четвертого мая Н.Х. уже расставшись с архивом О.М., пишет Н.Я. ответ. Всё, что касается архива, он как бы сразу отрезает: «Надежда Яковлевна, пишу не об архиве. О нем писать нечего. Я многократно говорил, что он будет возвращен по первому вашему требованию, – независимо от каких бы то ни было моих соображений…» – как если бы тому не предшествовали месяцы просьб и увещеваний! От «чести» быть наследником Н.Я. он тоже открещивается, язвительно ссылаясь на инфантов помоложе. На упрек в двойном стандарте в отношении ко вдовам поэтов («Лиле Брик вы таких условий не ставили?» – писала ему Н.Я.) ответил тоже как бы с котурнов («Мне тошно отвечать от имени того пошляка, который…» и т. д.), но попутно всё же мелочно обронив, что у Лили Брик и автографов-то никаких не было, кроме тех трех-четырех, что дал ей он! Другой упрек – в неуважении к поэту (так Н.Х. истолковал обращенный к нему вопрос Н.Я.: «Почему вашу работу я уважаю, а вы мою нет?») – он почел снятым самим фактом своей работы над изданием О.М., а собственное отношение к О.М. назвал верностью или преданностью. Затем уже Н.Х. перешел в наступление: Мандельштам настолько велик, что причинить ему «,обиду“ вообще никто не может» (это по поводу слов Н.Я.: «Вы поставили вопрос так: если я забираю материалы, вы пишете в редакцию, что отказываетесь от дополнений. Я считаю такую постановку вопроса оскорбительной для Оси»), он общий для всех читателей, и монополии на него нет ни у редактора, ни у вдовы. А вот их общее прошлое, заключает Н.Х., ныне мерещится ей «какой-то омерзительной сосиской» (это в ответ на следующие строки из письма Н.Я.: «.. Я готова на любой контакт с вами; я ценю нашу многолетнюю дружбу, храню память о сосиске…» – поясним: дорогими, по тем временам, сосисками Н.Х. пытался поддержать силы Н.Я., когда она в далеком 1939 году пришла к нему, узнав о гибели О.М.). После чего вдруг налетел на «старых лицемерок, сестер Корди» – Василису и Наталью, близких Н.Я. людей. Что же так задело в них Н.Х., что же хочет он у них «отбить»? – Ни много ни мало – Марьину Рощу – это, оказывается, не их, а его, Н.Х., «братская дружба» и не их, а его «братская ответственность». И далее поясняет: «Семейка Шкловских сыграла фарс дешевого великодушия, воспользовавшись моим тогдашним местопребыванием. Понятно?» – Нет, непонятно, но помочь тут может цитата из другого произведения Н.Х. – своего рода эпистолярной рецензии на книгу Э. Герштейн «Новое о Мандельштаме» (Париж, 1986). Рецензия эта написана в том же эмоциональном (на грани истерики) регистре. Здесь Н.Х., обличая автора мемуаров в том, что ее подводит память, утверждает – О.М. и Н.Я. в Марьиной Роще ночевали вовсе не у Тали (Наталии) Корди, а у него, Н.Х.:
Кстати, ночи на вилле в Марьиной роще описаны вами лживо, <… > в пустующей комнате свояченицы Шкл [овско] го М [андельштамы] не ночевали никогда. Они ни разу не воспользовались двумя ключиками человеколюбивого Ноздрева Борисовича105. Квартира была коммунальная..<…>. Я должен был своевременно находиться дома и ждать их звонка. Виктор Ноздревич <… > со свойственным ему предательством предоставил в их распоряжение мою комнату (со всеми возможными последствиями такого гостеприимства).106