Так что вопрос о манипулировании архивом оставался. Ведь «Альбом Эренбурга», действительно, был разброшюрован, а, скажем, «Ватиканский список» и впрямь порезан. Если не Харджиевым, то кем?..128
6
История тяжелая и запутанная. Многое в ней можно списать на взрывной, неврастенический характер Н.Х., на тот «психопатический аппарат, вырабатывающий ненависть», названный в диагнозе, поставленном в одном из писем Н.Я. Многое и впрямь можно объяснить той ревностью, которую с восторгом обнаружила у него – и разбудила в себе – та же Н.Я., ревностью и борьбою за «своего Мандельштама».
Н.Х. фантастически повезло. Он дружил с Мандельштамом, дружил с Ахматовой… Потом ему повезло еще раз: по старой дружбе ему посчастливилось первому изучить и издавать стихи Осипа Мандельштама – не друга, не современника и не собутыльника, а великого поэта.
Н.Я. саркастически назвала его во «Второй книге» «первым старателем», но начало его старательства на прииске поэзии О.М. вовсе не заслуживало сарказма. Приступая к работе, Н.Х. поступал так же, как и всякий другой поступил бы на его месте, – спрашивал у вдовы, благословившей его на этот труд, спрашивал у других современников, у библиографов, зарывался в библиотеки…
Он начинал первым, и вклад его неоценимо велик. Но вклад его не так уж и не непререкаем.
Несмотря на все филиппики Н.Я. и Виктории Швейцер в адрес томика О.М. в «Библиотеке поэта»129, долгое время как-то казалось, что главные дефекты этого издания – насквозь советская статья А.Л. Дымшица и куцый состав, – а вот всё, что в книгу уже попало, сделано, пусть и вопреки воле Н.Я., пусть и авторитарно, зато куда как авторитетно, по-гроссмейстерски, безупречно. К сожалению, это не так: описания источников текста расплывчаты и глуховаты, иные текстологические решения на самом деле допускают серьезную альтернативу и впоследствии пересматривались, или, по крайней мере, альтернатива эта учитывалась. Для издания, готовившегося семнадцать лет, просто поразительны ссылки на несуществовавшие собрания автографов, как, например, на липкинское. Да и комментарии, даже если отвлечься от их огорчительного футуристического перекоса, содержат труднообъяснимые отдельные ошибки и неточности.
Само по себе всё это совершенно нормально и не умаляет огромных персональных заслуг Н.Х. Ибо прежде всего именно находками, прочтениями и открытиями измеряется качество работы текстолога и комментатора. Неточности и ошибки столь же нежелательны, сколь и неизбежны, и под пристальным перекрестным вниманием коллег – в здоровой ситуации немонопольности – они обязательно будут замечены, а возможно, обруганы или высмеяны, но – самое главное – исправлены. В этом-то и заключается, так именно и срабатывает непроизвольный феномен коллективной работы, будь Н.Х. или иной текстолог хоть тысячу раз индивидуалистом, «одиноким волком», слышать и видеть никого не желающим.
Но одно Николай Иванович все-таки точно перепутал: Мандельштам, «сам-друг», был его работой, а он полагал, что, наоборот, работа его была Мандельштамом, да таким – чтобы после его работы места для иных прочтений уже не оставалось. Получив в десятилетнее распоряжение столь великую драгоценность – подлинный архив поэта, он обращался с ним явно бестрепетно, не как со святыней, а как с рабочим, а иной раз и как с расходным материалом. Он действительно любил свое «редакторство» и охранял от чужих глаз свою редактуру, но списки и автографы поэта не берег даже от своих ножниц.
Но если бы он и совершил невозможное – нашел себе надежного фотографа – и обложился бы фотокопиями и разрезал бы их, а не оригиналы, он всё равно злоупотребил бы своим счастьем – временным и нездоровым положением монополиста.
Для Н.Я. такая метаморфоза и такое предательство были непереносимы. Именно драма отношений с Харджиевым стала для Н.Я. тем последним ударом, который потряс ее существо и подвиг к пересмотру смысла дружбы и многих других ценностей.
Начавшиеся с дружбы и со стихов, продолженные верностью и ревностью, отношения Н.Я. и Н.Х. обернулись своей противоположностью – ненавистью и жаждою отомстить. После разрыва с Харджиевым из современников-ровесников она не доверяла уже никому, делая исключение, быть может, для двух-трех самых беззаветных и безамбициозных своих подруг, как Василиса Шкловская или Наталья Штемпель…