7
Неподобающее обращение Н.Х. с архивом и фиаско с изданием – а именно так Н.Я. видела положение вещей – заставили ее не только искать Н.Х. основательную замену130, но и, отчасти, самой влезть в его шкуру и взяться за биографический и, частично, текстологический комментарий к поздним стихам:
Просмотрев архив, я убедилась, что он в таком ужасном состоянии, что нельзя обойтись без моих сведений или без моего текстологического комментария. Мне придется дать объяснения почти к каждому стихотворению 30–37 годов. То, что сделали с этим архивом, настоящее преступление. Но всё же стихи спасены. Но тексты придется устанавливать не обычным способом, изучая автографы и авторизованные беловики, их, к несчастью, сохранилось слишком мало. Хорошо, что есть «альбомы» и я еще кое-что помню из высказываний О.М. Это единственный путь к установлению текстов. Другого нет, как не было и другой такой эпохи, как наша.131
В двух последних фразах – «Это единственный путь к установлению текстов. Другого нет…» – запрограммирована вся последующая деятельность Н.Я. как мандельштамоведа. Это программа – и одновременно, пусть невольно, – западня: раз нет черновиков и прижизненных списков, то спрашивать надо у нее и только у нее, у Н.Я., а она уж постарается всё вспомнить, как оно было. Или – как она помнит. Или – как оно лучше.
Оставив Н.Х. усыхающую лужайку «Библиотеки поэта», Н.Я. выпустила свою первую книгу – «Воспоминания» (пусть и «лояльную» еще по отношению к Н.Х.) – и воцарилась на всем остальном мандельштамовском пространстве. Даже смерть Н.Я. ничего, в сущности, не изменила в этой взаимной ненависти132, расколовшей, кстати, на два лагеря и читателей.
Этот путь, замешенный на просвещенном и вместе с тем не ограниченном уже ничем своеволии приведет и ее саму к проклятой ею же монополии. Причем к монополии, пожалуй, еще более амбициозной, чем у Н.Х.133 Если Харджиев как монополист ограничивался областью текстологии только, то Н.Я. этого уже казалось мало, и она отваживалась на куда большее, в частности на интерпретацию стихов и – через оценки, даваемые тем или иным людям и событиям, – на интерпретацию судеб и истории.
Столь катастрофический разрыв с Н.Х. разобщил ее и с А.А., и та книга об Ахматовой, исполненная горя от утраты друга, книга, полная любви к ее личности и ее поэзии, книга, которую Н.Я. писала уже больше года и почти закончила ко времени этого разрыва, – в одночасье и безнадежно устарела…
Нет, дудки, – теперь она напишет другую книгу. Книгу об эпохе и о себе самой!
И она написала ее. «Вторая книга» и есть портрет эпохи на фоне сотен людей, а не групповой портрет на фоне эпохи, как ее многие поняли и обиделись за своих знакомых. Этот портрет эпохи, составленный из сотен мазков и ликов, – убийственен для советской действительности, и, если бы Н.Я. вместо реальных имен прибегла к прозвищам, как Катаев, или хотя бы к аббревиатурам, то она сэкономила бы персонажам и читателям немало нервов, а критикам – перьев.
Она посчиталась в ней и с Харджиевым134.
Но посчиталась и с Ахматовой…V. Воронежская Беатриче
К пустой земле невольно припадая…
О. Мандельштам
Из людей, близких нам, надо назвать Наташу Штемпель, женщину чудной духовной красоты. Она поздно вошла в нашу жизнь, но навсегда осталась в ней.
Н. Мандельштам
1
Наталья Евгеньевна Штемпель родилась в Воронеже 7 сентября 1908 года. В 1915–1922 годах она тяжело болела туберкулезом тазобедренного сустава, месяцами была прикована к постели. Последствиями болезни и стали ее хромота (впрочем, не ощущавшаяся ею как физический недостаток) и знаменитая, воспетая Мандельштамом, прихрамывающая «походка». Во время болезни она страстно и бескорыстно увлеклась русской поэзией, выделяя среди прочих и своего «земляка» Ивана Никитина, стихи которого первыми выучила наизусть. Бескорыстно – потому что сама Наташа стихов никогда не писала.
Ее отец – дворянин и непременный член Губернского собрания, при советской власти работал юрисконсультом. После того как родители в 1925 году развелись, она жила с матерью, Марией Ивановной Левченко, учительницей, и младшим братом Виктором в двух комнатах в собственном доме135.
В 1926–1930 годах Наталья Евгеньевна училась на литературно-лингвистическом отделении Воронежского госуниверситета и одновременно работала в педологическом кабинете у профессора П.Л. Загоровского. Опубликовала две так и не разысканные статьи в журналах «Культурный фронт ЦЧО» и «Практическая педология» (Орел), написала большую (около трехсот пятидесяти страниц) работу «Школа, семья и собственная личность в оценке школьников старшего возраста», основанную на анализе семи тысяч сочинений воронежских старшеклассников. Хотела поступать в аспирантуру, но туда ее не взяли – из-за дворянского происхождения. В 1930 году она устроилась на работу на политико-педагогической станции при Воронежском областном отделе народного образования в качестве научного сотрудника (изучала киноинтересы воронежских школьников).