–Ты! – она зла. Не знаю на кого больше – на меня или на себя. Но мне неинтересно. Я знаю, что виноват.
Всегда буду виноват в том, что я не он. Не тот сын.
–Дора! – отец здесь. От него когда-то была ещё защита, была ещё надежда, но теперь он не сражается больше. Всё, что он может делать – это следить за тем, чтобы у меня была одежда и учебники, а ещё таблетки. Я не люблю школу, но она лучше дома, хотя и там я чувствую, что я Михаэль.
Или Фредо.
Иногда я сам не знаю, кто из нас двоих точно утонул в тот день, а кто остался доживать. Мы были похожи, всегда похожи внешне, но на этом всё сходство кончалось. Для мамы уж точно. И теперь оставалось одно лицо, одно проклятое зудящее лицо…
Чтобы уйти к себе, забиться в свою комнату и спрятаться, мне надо было обойти маму. Я думал, что мне удастся, но всё же не удалось.
–Как ты смеешь?! – её вопль беспощаден и особенно громок. Мне кажется, что моя голова лопнет от её вопля и придёт долгожданное облегчение всем моим страданиям. Но нет, не приходит этого облегчения и вообще ничего уже не приходит.
Даже ощущение жжения в шее, когда она хватает меня за горло, притупляется.
–Дора! – голос отца блекнет в шуме. Мне всё равно. Мне уже навсегда всё равно. Если мама меня сейчас задушит – это тоже будет неплохо, она потеряет отличие между сыновьями – они оба лягут в могилу и ей больше не надо будет нас различать. Мы снова сделаемся похожи.
Мне и самому приходила эта мысль в голову. Я и сам подумывал о том, как всё исправить, как всё изменить.
Но страх останавливал. Страх того, что Михаэль, встретив меня там, спросит:
–Как ты мог? Мы же братья! Как ты мог меня утопить?
Бабушка говорила, что бог видит всё. Если это так, то всё, что со мной происходит, справедливо. Я хотел, очень хотел, чтобы мама меня любила. Я не мог говорить как Михаэль, не мог выдавать себя за него, но решил, что если его не станет…
Но она возненавидела меня, возненавидел наше с ним лицо. Моё лицо, похожее на лицо Михаэля, закреплённое на лице Фредо. Всего лишь Фредо. Не того сына.
–Дора! Дора! – серая пелена расступается вопреки моему желанию, расходится, точно разрывает её кто, и чьи-то руки (запоздало соображаю, что руки моего отца), дёргают меня вверх, испуганно помогают встать. – Ну же, ну? Ну, пожалуйста? Дора, уймись!
Мама рыдает, сидя на полу. Её лицо закрыто её же ладонями. Я различаю её в пелене разорванной серости, но ничего не могу сделать. Я ничего не хочу сделать. Мне нравится как она плачет. Я знаю, что это неправильно, но мне нравится. Шея болит. Шея не даёт мне её пожалеть.
–Иди, иди к себе…– шепчет отец и прячет от меня взгляд. – Мама просто выпила. Много выпила.
–Он не заслуживает…– мама подаёт голос, я знаю, что эти слова она давно в себе копила, готовила, чтобы выплеснуть. В дни бодрости, когда ещё можно было справляться, она носила их в себе, гнала их от себя, но дни бодрости проходят быстро, а в последнее время их всё меньше. – Это всё он, он!
–Дора! – отец повышает голос. Он не знает, что ещё ей сказать и только пытается заставить её замолчать. Пусть молчит и носит в себе тюрьму. Но молчит!
Мне становится обидно за неё. Да, она схватила меня, да, шея ещё спорит с моим милосердием, но он должен понять, как ей тяжело видеть меня.
–Я не сержусь, мама, – тихо говорю я и понимаю, что я не лгу. Я правда не лгу. Я не злюсь. Её ярость – это меньшее из того, что я заслуживаю, потому что именно я лишил её сына. Любимого сына. И пусть этого никто кроме нас с Михаэлем не знает, я не злюсь. У неё есть все права поступать так со мной.
Она вздрагивает, когда я называю её «мамой», и на какой-то дурацкий миг мне кажется, что сейчас всё изменится, она встанет, и будет счастливо смеяться. Но она только качает головой:
–Да мне всё равно.
Её взгляд пуст. Сейчас она видит чужое лицо, не лицо Михаэля.
–Дора, тебе пора спать, ты пьяна. Прости маму, – отец пытается исправить ситуацию. Он давно бессилен, но он всё ещё пытается что-то сделать.
Я молчу. В молчании куда больше смысла, чем в словах.
–Я пойду, – соглашается мама и отпихивает его руку, – но это ничего не изменит. На его месте должен был быть ты!