–А отец? – тихо спросил я.
Агнешка осеклась, её бойкость медленно угасала.
–Что ж, – признала она, – по крайней мере, по прошествии стольких лет, мы точно знаем, что он нас не бросил.
Ага, он не бросил. Он просто лежал в нашем же подвале. Земляной пол, сверху доски, а сверху десятки ящиков чёрт знает с чем. Запах ушёл в землю, ушёл с сыростью, да и мощные чистящие средства помогли ему с этим справиться. И потом – это же подвал со старьём, как тут ещё может пахнуть, кроме как сыростью и гнилью?
Мы и узнали-то его только по документам, которые нашли в разлагающееся, въевшейся в землю ткани. Пластик и бумага понадёжнее будут! Узнали, и Агнешка не выдержала, пошла, покачиваясь, наверх, не выдержала.
–Надо вызвать полицию, – предложил я.
Но Агнешка уже явно подумала об этом и спросила:
–И что мы им скажем? Все знали, что наша мать больна…да чего уж таиться? Безумная она была! Все знали и никто ничего не сделал. Даже тётя Рут в опеку не сообщила. А тут…Тадди, если выясниться, что мы годы провели с трупом нашего отца в подвале – думаешь, от этого кому-то будет легче? полиция будет нас трепать, не веря, что мы не знали, соседи набегут, добродетельно-белопальтовые, ведь задним числом это удобно! А если журналисты? Они любят такие истории, такие тайны, такие подвалы. И плевать им…
Она осеклась. Запал её пропал. Беспомощная, несчастная, больная желудком с самого детства, нервная. Я сочувствовал ей, жалел её и жалел о том, что решил поднять эти чёртовы доски, чтобы оценить глубину их разложения. И о том, что увидел странную неровность в земле, хоть и сплющенную тяжестью. И о том, что полюбопытствовал дальше.
–Сгорело бы всё это, – прошептала Агнешка, – А? с памятью. Весь подвал. И не было бы…
–Но оно было, а в памяти останется, – возразил я, нашаривая в кармане зажигалку. – впрочем, мы ведь наследники, что хотим, то и делаем. Наше же!
***
В город возвращались молча. Агнешка пыталась прикидываться спящей, я пытался ей верить. Но она так подорвалась уже у своего дома, что всё притворство сошло на нет.
–Ни слова, – промолвила она, её голос дрожал.
–Разумеется.
Она вышла из машины, постояла немного, придерживая дверь, наконец, вздохнула:
–Можно было бы так и с памятью! как стало бы просто жить! Ну да ладно…завтра позвоню в страховую, скажу, что отказываемся от страховки и потом уж разберем. Как вывезем что осталось, что ещё можно пользовать, так и сделаем.
–Ни слова, – подтвердил я.
–Тадди, а у тебя всё в порядке? – вдруг спросила Агнешка и её голос мне не понравился. Взгляд, впрочем, тоже.
–Всё хорошо, просто устал, – и я сам потянулся, закрывая дверь машины. Нечего стоять, впускать холод. Да и ехать мне пора – магазин на Северицкой сегодня объявил день распродаж, а я и без того потерял большую часть дня непонятно на что. Ещё и бензин промотал. Надеюсь, в магазине осталось что-то полезное и дешёвое – в прошлый раз мне удалось удачно отхватить там четыре матраса. Правда, все четыре были с небольшим браком, но мне-то что? Неважно это, а таких скидок могло больше не быть.
Наверное, я болен. Наверное, безумие матери отозвалось и во мне. Но у меня нет подвала – только тот, что в моей памяти. И трупов там нет. Так что я всё-таки ещё гораздо лучше. Я не безнадёжен.
А может я не безумен. Может никто из нас не безумен. ну, кроме Агнешки – ей вот что-то вечно неймётся, нет покоя человеку!
Конец