— Где он пропал? — удивлялся Перетятько. — Вот и доверь такому автомобиль!.. Не зря говорят: охота пуще неволи… Это же он, озорник, опять пушного зверя промышляет…
Но Званцов лишь пожимал плечами. Слова нивха, когда он вернулся из тайги последний раз, о том, что «юрта… тайга… хорошо», не выходили из его головы. Видимо, любовь к технике у охотника и рыбака прошла так же быстро, как и возникла: одно дело дышать парами бензина, а другое — чистым сосновым и кедровым воздухом. Порой и самому Ивану хотелось все бросить, уйти в тайгу, найти Ульянку и жить с нею в юрте, приняв обычаи и традиции этого маленького, честного и добродушного народа.
Чтобы как-то побороть чувство тоски и одиночества, в воскресенье Иван ушел на речку. Закидывал удочку, но рыба почему-то не клевала, да ему это было и безразлично. Хотелось просто сидеть на берегу, слушать журчанье воды на каменистом мелководье, наблюдать за танцами голубых стрекоз и не думать ни о чем. К полудню становилось все жарче, Иван спрятался под крону неизвестного ему дерева, наслаждаясь спокойствием, а на западе страны под грохот снарядов и бомб начиналось утро двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года.
II
О начале войны с Германией в Нагорном стало известно в воскресенье в полдень. И уже на следующий день начался призыв в армию. Но еще утром отцы с руганью и угрозой дать ремня, а матери с плачем и испугом вылавливали на дорогах в Красноконск своих сыновей — мальчишек-подростков, которые в едином порыве бежали в райвоенкомат записываться добровольцами на фронт. Родители всерьез думали, что как только их чада переступят порог помещения из красного кирпича с вывеской над дверями «Военкомат», так их сразу же направят на позиции. Слово «позиция» после войны с Финляндией было расхожим в народе и означало фронт, передовую. Однако ребят с двадцать пятого года в сорок первом в армию не брали, а отсылали домой, если тем каким-то образом все же удавалось добраться до военкомата.
— Ваше время еще придет, не торопитесь, — объясняли им.
— Ну, куцы ты, куцы, еще возгри под носом зеленые, а ты — на войну! — Афанасий Фомич крепко держал за рукав Виктора, который в числе первых одногодок оказался двадцать второго июня у дверей райвоенкомата. — На твою жизню войны хватит еще. Ступай домой и не рыпайся без нужды, не лезь, куцы не след… Хоть бы мать пожалел, убивается совсем… А ей Сашку в дорогу собирать надо: его-то как раз и забирают на фронт…
Виктор возвратился домой не потому, что отец ухватился за рукав его пиджака, не потому, что жалко было мать, хотя он в душе больше всех на свете жалел ее, а потому, что в военкомате военный комиссар пригрозил ему и его друзьям сурово наказать, обвинив их в дезертирстве из колхоза.
— А кто для армии хлеб будет добывать? — строго спрашивал он. — Вы уже на позиции, но на трудовой… Попробуйте мне дезертировать, я вас… — На бледном лице комиссара появился румянец гнева, он скрипнул зубами и повторил: — Я с вас сдеру штаны и… А ну, марш домой и… смотрите у меня!.. Добровольцы!..
Теперь Виктору осталось лишь с откровенной завистью наблюдать за тем, как хлопотал, готовясь в путь, Александр. Ему исполнилось восемнадцать лет, и он подлежал призыву в армию. В небольшую сумку Анисья Никоновна, часто вытирая слезы платком, складывала лишь харчи: хлеб, кусочек сала, вареную курицу, слегка покрасневшие помидоры.
— Через день-два, сыночек, они совсем поспеют, — говорила она Александру.
— Обязательно, — кивал головой Афанасий Фомич. — Я кали прежде на степь ездил, ну, еще до колхозов, всегда брал помидоры с зеленцом. Сашка, ты там не очень горячись, я знаю тебя!.. Да и война-то скоро кончится, — добавил он, своими словами как бы останавливая одного сына, рвущегося на фронт добровольцем, и подбадривая другого, которому подошло время взять в руки винтовку.
— Дак и я слыхала, что наши самолеты эту… как ее… Варшаву стали бомбить, — в тон Афанасию Фомичу сказала Анисья Никоновна. — Этот город наш когда-то был, так говорят бабы…
Провожать Александра собрались почти все, кого по молодости еще не положено было призывать в армию. Для них он был настоящим счастливцем, героем, папанинцем, челюскинцем, а может, и тем и другим вместе взятыми. Пришла и Татьяна Крайникова. Широко открытыми глазами смотрела она на Александра. Он заметил ее и помахал рукой.
— Я скоро вернусь… с победой!
— Смотри же — сдержи слово! — сквозь слезы крикнула Татьяна.
Все призванные, кто с сумкой через плечо, кто с чемоданом в руке шли к сельсовету. Их провожали отцы, матери, жены, дети, понимая: война не игра в прятки, не все вернутся домой, а если кто и вернется, то неизвестно, когда. Больше всех оптимизм проявлял Игнаток, которому было поручено собирать призывников и отправлять в райцентр. Он изо всех сил старался придать собравшимся хоть какое-то подобие военнообязанных, даже поставить их в строй, но его никто не слушал. Старшие, семейные мужики, облепленные плачущими бабами, а молодые ребята невестами и просто девушками, с которыми росли и учились, хмурились, иные кулаками вытирали глаза — кто знает, придется ли вновь свидеться, не все ведь вернулись с финской войны, а с немцами посерьезнее будет драка.