— То есть?! — Взгляд работника военкомата отражал невероятную усталость и недоумение.
— Это Федор Савич Кряков, он у нас в колхозе за быками смотрел, потому и назвался бычатником, — объяснил за Кракова Александр, который стоял за спиной Федула.
— Смотрел, смотрел, — подтвердил Кряков.
Далее в анкете стоял довольно каверзный вопрос, соответствующий духу времени: был ли за границей, где и когда? Прежде всего, это относилось к тем, кто в годы минувшей войны побывал в плену, содержался в лагерях Австрии, Венгрии, Чехословакии или Германии. Но теперь этот вопрос задавали всем, всех стригли, как говорится, под одну гребенку. Военный сдвинул на лоб пилотку и почесал затылок: стоит ли все же спрашивать у колхозного бычатника, бывал ли он в Вене и Праге? Как-то даже неловко, но порядок есть порядок и, если написано, то спросить все равно нужно. И он вяло спросил:
— За границей где-нибудь и когда-нибудь были?
— Был, — неожиданно, но твердо ответил Федул.
Страусиная голова округлила глаза, которые стали больше очков, и громко шмыгнула носом.
— Где?!
— У Муховки…
— О, черт! — Работник военкомата стукнул кулаком по столу.
Подошли другие военкомовские: всем стало интересно посмотреть на это представление.
— Муховка — это соседнее с нами село, — опять стал пояснять Александр, давясь от смеха. — Ну, что, если Федул… то есть Федор Савич, — поправился Александр, — считает эту Муховку заграницей…
Все дружно рассмеялись.
— Ну, куда его приписать, ума не приложу, — разводил руками сидящий за столом военкомовский разводящий.
— В обоз! — посоветовал кто-то из военкомовцев.
— И то верно… С волами он на «ты», пусть побудет обозником… Видать, глухой, как пробка…
Так Федул Кряков стал красноармейцем. Он крепко держал свою сумку, все время ощупывая ее: не спер ли кто харчи? А Александра направили в действующую воинскую часть: под Смоленск, на всякий случай подсказали ему.
— Хотя тебя бы лучше в военную школу направить… Образование подходящее. — Военкомовский развел руками. — Но обстоятельства требуют!
Сразу же на добрую сотню мужского населения опустело Нагорное. В селе стало тихо и печально. Не унывал лишь Степка Харыбин. С детства он мечтал научиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте и откровенно завидовал Митьке, гармонисту от Бога. Но в том-то и дело, что Степка был музыкантом от дьявола, совершенно лишенный хоть какого-то музыкального слуха. Старую балалайку-то он приобрел, а как лады на ней нажимать, не мог в толк взять, все-то три струны, не настроенные совершенно, никак не подчинялись его коротким пальцам. Ушел подальше от всех, чтобы не смеялись, сел под изгородью сада Власьевны и стал бренчать. Ему очень хотелось научиться играть мелодию любимой песни про варяга. Струны балалайки звенели, но каждая по-своему, и получалась какофония.
— Ирод! — вдруг услышал он хрипловатый голос старухи из сада. — Мужиков на войну посылают, бабы голосят, а ты на балабайке бренчишь. … Пропасти на тебя нету!.. Веселишься!..
— Да что ты, бабка! Где же я веселюсь? Хочу жалобную мелодию подобрать, чтобы она была как раз по поводу ушедших на фронт, а ты ругать скорее… Какая несознательная!.. Темнота-а!.. Кинь мне лучше яблочко, вон… белого налива…
Власьевна, кряхтя и недовольно бормоча что-то, нагнулась, опираясь на палку, и долго собирала упавшие на землю яблоки. Накидав их в завеску, подошла к забору и стала угощать Степку.
— На, Ирод, жуй…
Степка, надкусив одно яблоко, тут же выплюнул откушенное.
— Ты что, старая, червяками меня потчуешь? А?
— Тот не червяк, что ты ешь, а червяк тот, что человека точит… О, Господи, Царица Небесная! — И Власьевна стала креститься, подняв загорелое и обветренное лицо к небу. — Помилуй и сохрани всех, кто пошел на войну. — А потом опять обернулась к Степке и сказала: — Не все же червивые яблоки, что подобрала, есть и хорошие, просто ветром их сдуло с веточек… Анады ночью ветер сильный был… Спать не давал…
— Жадная ты, Власьевна, вот что. — Степка стал выбирать не поврежденные насекомыми яблоки. — Такая жадная — свет не видел! — Он покрутил головой.
— Ладно уж, а сам какой — Ирод!..
— Ирод царем был, Власьевна!
— Тьфу! Чур, меня, чур! — стала креститься Власьевна. — Ирод — и царь?!
— Ты что, молитву «Символ веры» не знаешь?… Я же говою — тьма!
— Помню, — возразила Власьевна, — в молитве сказано… — Она задумалась. — Дай Бог памяти… Знала, а ты помешал. Постой, постой… Единосущна Отцу… Воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася… Распятога же при Понтийском Пилате и страдавша и погребена… И никакого Ирода!