— Прости, Гриша, я не мог тебе помочь, может, ты не сразу был убит, — прошептал Александр.
Он услышал тихий стон, недалеко лежал тяжело раненый курсант. Александр уложил его на палатку и намеривался тащить подальше от огневого рубежа.
Но в этот момент, подняв голову над бруствером, он увидел немецких солдат. Низко пригнувшись, они густой цепью двигались в направлении позиции батальона. В сторону вражеской цепи раздавались редкие выстрелы, которые постепенно затихали. Скинув с плеча автомат, который Александр давно подобрал в окопе, как ничейный, он нажал на спусковой крючок. Юноша отчетливо увидел, как падали немцы после его очереди, слышал, как яростно свистели над окопами пули. Отстреливаясь, Александр тащил и тащил по траве раненого, который начал приходить в себя.
— Ожил?! — обрадовался Александр.
— Пить, — попросил воды курсант, похожий на подростка. — Пить… водички бы…
— Потерпи, браток, будет тебе водичка… Я сейчас…
— Нас осталось девятнадцать, — еле слышно прошептал раненый. — Я сам пересчитал, пока… пока… меня…
— А сколько было?
— Двести пятьдесят…
— А командир наш… Что с ним?
— Я сам видел: капитан поднялся над окопом, он был ранен в голову… Мы за ним… поднялись…
— Я это знаю, видел повязку вокруг головы капитана… Что потом?
— Снаряд… взорвался снаряд… Почти рядом с командиром… Больше ничего не помню… Меня тоже осколком…
— А Бурмистренок?… Алексей Бурмистренок?… Ты видел его?
— Убили, — прошептал раненый и умолк, облизывая огрубевшие от высокой температуры губы.
— Ладно, ладно, поимей совесть, не умирай, я тебя дотащу до санбата, там нам сестричка поможет… Только ты крепись, ладно? А хоть и не ладно, я все равно дотащу тебя…
Войска генерала Романова оставили Могилев. Раненых бойцов батальона вывезли в глубокий тыл. Но не забыли и Александра. За активное участие в боевых действиях по обороне города, за спасение раненых под огнем противника он получил медаль «За отвагу». Был Александр и под Смоленском, защищал от фашистов другие населенные пункты, немало исходил фронтовых дорог… Обо всем этом он не мог рассказать в своем коротеньком письме родным.
Но, участвуя в том или ином бою, атаке, он каждый раз недоумевал: «Где же наши самолеты, где наши танки? Как всего этого не хватает! А ведь, сколько писали, сколько говорили, что наша граница на замке, что воевать будем только на чужой территории…» Впервые об этом он услышал от Игнатка. Где он теперь, этот Суворов, как в шутку называли его ребята в Нагорном за внешнее сходство и прыткий характер? В Красноконский военкомат они прибыли вместе, а там пути их разошлись, и не только с Игнатком, но и со всеми мобилизованными тогда нагорновцами.
А Игнат Лукич Пехов в это время находился не так уж далеко от Александра — в районе Смоленска. Он командовал отделением. Окоп был глубоким, вырытым на совесть. И Игнат Лукич, имея небольшой рост, безуспешно подпрыгивал, чтобы посмотреть поверх бруствера на пространство, разделявшее противоборствующие стороны, которое густо простреливалось немецкими пулеметчиками и автоматчиками. Он становился на носки, и большая каска сбивалась набок, на лоб, нависала над глазами и мешала ему видеть поросшую редким кустарником, многогорбную от покатых холмиков местность, по которой, как сообщил Игнатку взводный, предстояло идти в атаку. Солдаты отделения сидели на дне окопа, плотно прислонившись спинами к передней стене, вздрагивали и втягивали головы в плечи при каждом, особенно близком, взрыве снаряда или бомбы. Тем более, что большинство среди них были молодые призывники, совсем необстрелянные, не нюхавшие пороха. Не без страха наблюдали они за суетой сержанта, своего командира: не напрасно ли он бегает по окопу и пытается выглянуть из него — неужели в атаку поведет? Уже сколько было таких атак — и все безуспешно. Плотный огонь фашистов подавлял любое движение красноармейцев.