Но они встали, просочились сквозь насыпанный грунт и побежали, стараясь поскорее встать в шеренги отделений, взводов, батальонов, полков и дивизий без вести пропавших. Они шли и шли, молчаливые, с суровыми лицами, все дальше и дальше, все выше и выше, оставив на земле свое имя, свою боль, свои страдания и свою ратную славу.
IV
В Нагорном с нетерпением ждали писем с фронта, но заветные солдатские треугольники, если и были кем написаны, или терялись в пути, или бесконечно блуждали по стране. Ждала весточки от Игната Лукича и Параня, твердо веря, что он жив, что вернется домой: ведь он всегда был такой веселый, жизнерадостный — все это никак не вязалось со смертью. Между строк победных и героических реляций, печатавшихся в газетах, в Нагорном разглядели и ту истину, что фашисты имеют большое превосходство в боевой технике, особенно в танках и самолетах. Появилась даже обидная прибаутка — немцы якобы сбросили листовку, в которой было написано: «Ваши летчики отважные, но самолеты их бумажные».
— Тогда как же на этих бумажных… — Виктор осекся, забыв название типов советских истребителей.
— «Мигах», — подсказал ему Степка.
— Ну, да, как это на бумажных «мигах» наши пилоты сбивают стальные хенкели и юнкерсы? Врут фашисты!.. А наши дураки треплются по этому поводу…
Собравшись вечером на улице села и расположившись на сложенных бревнах у ворот одного дома, друзья искренне сокрушались оттого, что не могут по возрасту идти на фронт, что обязаны работать в колхозе под строгим обещанием начальства наказать тех, кто вздумает бежать с трудового фронта.
— Вот закончу десятый класс, обязательно пойду в летчики, — горячился Степка. — Никакими цепями не удержат!
— И будешь немецких асов своей балабайкой сшибать, — съязвил Тихон, вызвав дружный смех товарищей.
Степка надул губы и замолчал, шумно и сердито сопя.
— Да не обижайся, Степашка, — успокоил его Виктор. — Сам знаешь, у Тишки башка варит только по выходным дням, а в будни он подкалывает. … Только как учиться будем? — глубоко и печально вздохнул он. — Константина Сергеевича тоже призвали в армию… Говорят, пошел комиссаром в какую-то военную часть…
— Антонина Владимировна, жена его, теперь директор школы, — сказал Митька и оптимистически добавил: — Так что учиться будем!..
А среди стариков, просто пожилых мужиков и баб, усевшихся, словно квохтухи, на завалинке хаты деда Фильки, перед которой был плотно вытоптан пятачок от повседневных посиделок старших, а в летние теплые вечера от ребят и девушек, под Митькину гармошку дробно отбивавших каблучками пляски, вела, как с уважением и признательностью говорили в селе, свою разъяснительную работу Аннушка, которую называли в Нагорном не иначе как «Наше информбюро».
— Я еще тогда заметила, — вспоминала Анна, — когда возвращалась из этой Грузии… с нашими девками, что у нас не так все делается…
— А как же? — Дед Филька приложил ладонь к правому уху — к левому прикладывать было бесполезно, ибо в нем крепко-накрепко сидела пробка старческой глухоты. — Расскажи-ка? Охотно послухаю…
— Что рассказывать! — глубоко вздохнула Анна. — Едем, а в вагоне — чистота необыкновенная, а вагоны-то с иголочки, зеркала над сиденьями — глядись, сколько хочется, сиденья-то кожаные, мягкие, не то, что наши кровати с матрацами, набитыми соломой…
— А в соломе мыши проклятые шебуршат… Фу! — сплюнула одна бабка.
— И что ж тут зазорного, что вагоны чистые, а? — не унимался дед.
— Да уж коли вагон, то нехай он будет на вагон похож, — поддержал деда Фильку Афанасий Фомич, поглаживая свою бороду.
— Да не в том дело, дядя Афанасий, — горячилась Анна. — Мы бы и в вагоне без окошек доехали, не барыни какие-нибудь, лучше бы за энти деньги побольше винтовок наделали, да самолетов покрепче… Из железа, а не из картонки… Говорили же, война близко, вот-вот начнется… Самолетов бы… — Лицо ее озарилось, глаза засверкали. — Таких, на каких летал сам Чкалов!