Пока молодежь парами, пьяная от усталости и любви, бродила по остриженному под ежика полю, обессиленные мужики и бабы тут же, на снопах, раскинувшись вольготно, дружно храпели, даже не видя снов.
— А если бы взорвать бомбу, проснулись бы? — шутил Митька.
— Нет, — уверенно отвечал ему Степка, — и зачем бомба, вот заведу трактор, так они мигом на ноги повскакивают…
— Или Порфирий Дорофеевич треэхтажным матом зарядит, — засмеялся Митька. — Против его ругани любой колокол — пискля…
— У него что ни мат, то набат! — подсказал Виктор. — Кстати, а где теперь председатель прохлаждается?
— Не прохлаждается, а, наоборот, парится, — ехидно заметил Митька. — Я сам видел: сначала он поковылял в сторону леса, а потом и Зинаида за ним шмыгнула… И до сих пор их нет!..
— Легкая на передок баба, — сплюнул Степка. — Быстро про Антоху забыла…
Виктор чувствовал, как краска заливает его лицо, хорошо, что было еще темно и никто не заметил его смущения. Во время работы он стоял наверху, за столиком молотилки, и совал в ревущую пасть машины уже развязанные снопы пшеницы. Развязывала их, перерезая ножом свясла, стоявшая рядом Зинаида. Она находила минуты, секунды, чтобы как бы случайно прижаться к нему, заплести свою ногу за его, старалась потереться о его ляжку своим высоким задом и озорно скалила белые ровные зубы. То, что Зинаида была красивая, — не отнимешь. Но Виктор сторонился ее, отступал, насколько было возможно. Ему казалось, что Катя все видит и осуждает его, а теперь свидетельства Митьки и грубоватые слова Степки коробили его: нет, он не ревновал Зинаиду к председателю — сколько баб, несмотря на то, что они до смерти уморились, пошли бы за ним в темноту! Просто было немножко обидно — сама красивая птичка просилась в его руки… Так оробел же, упустил!.. «А может, и хорошо», — подумал Виктор, вспомнив о Екатерине.
Уборка урожая завершилась в октябре, в этом месяце для старшеклассников начались занятия в школе. Для маленьких открылись классы, как и положено, с первого сентября. Константин Сергеевич писал с фронта редко. Директорские обязанности легли на плечи Антонины Владимировны. В Нагорном побаивались, что она, весьма интеллигентная, порой даже стеснительная женщина, не справится с хулиганистой оравой учеников, однако в школе был полный порядок. Антонину Владимировну уважали и слушались все учащиеся — от первого до десятого классов.
Сначала в старших классах занятия проводились не всегда по расписанию, выбивала из колеи работа в колхозе, и если старшеклассники видели, что во дворе школы с утра стоит председатель, то понимали: занятий не будет. Лишь с наступлением зимы учеба стала регулярной. Поскольку церковь так и не успели разделить внутри на классы, заниматься приходилось в две смены. Старшеклассникам доставалась вторая половина дня, они грызли науку под светом керосиновых коптилок, сделанных из подручного материала своими руками. Катя продолжала регулярно ходить в школу, а Нюрка и Оська почти не появлялись, поговаривали, к большой радости Кати и уверенности и спокойствию Виктора, что у них уже все слажено — не за горами свадьба. Однако все будет зависеть от положения на фронте. Но Антонина Владимировна была неумолима: она считала, что молодые люди, независимо от своего социального положения в обществе, должны получить соответствующее в данном случае среднее образование.
— Колхозник или единоличник — все едино… Все граждане СССР! — убеждала она отца Оськи Свирида Кузьмича, которого в армию не призвали по возрасту.
В ответ Свирид Кузьмич только беспомощно разводил руками:
— Мой Оська уже взрослый, ему и решать, — уклонялся он от прямого ответа, а дома сыну говорил: — Нечего тебе там делать. …Да и власть скоро переменится, сердцем чую… А там видно будет!..
V
Первая военная зима в Нагорном, с ее метелями, высокими сугробами, сильными морозами и с еще более леденящими сообщениями с фронта, тянулась долго и нудно. Лишь одна была отрада — новость о разгроме немцев под Москвой. В сельский клуб привозили даже короткий документальный фильм об этой исторической битве, которая свидетельствовала о том, что фашистов, возомнивших себя непобедимыми и подчинившими почти всю Европу, кроме Англии и нейтральной Швейцарии, можно бить.
— Ну, что, надавали мы им по сопатке, — радовался Степка, просмотрев фильм, и пообещал: — Я обязательно летчиком стану, и я еще посыплю им головы железной манной…