— Не откажусь, — встал Осташенков, сидевший на деревянном боченке, на который Афанасий Фомич недавно набил новые обручи. — Эй, Чугунков, Макухин, подъем!..
Те кряхтя встали и, широко зевая, поплелись в хату.
Хорошо, что к этому времени на огородах появилась молодая, хотя еще не крупная картошка. Афанасий Фомич без сожаления выкапывал ее куст за кустом, отряхивал землю, собирал все клубни до мелочи, даже не думая о том, что же здесь останется к осени, не говоря уж о пустом погребе зимой.
— А зимой зубы на полку, да? — тихо спрашивала Анисья Никоновна. — Поросенка кормить совсем нечем будет…
— А мы его зарежем…
— Режут к Рождеству или к Пасхе, — вздохнула жена.
— Так прикажи, чтобы войны не было! — сердился Афанасий Фомич.
В Нагорном все чувствовали, что скоро здесь будут немцы. Ходили слухи об упорных боях под Харьковом, что было совсем рядом. Утверждали также о поражении Красной армии под этим городом: свидетельством тому были дороги, заполненные воинскими частями и беженцами на подводах, которые пешком двигались на восток. Это подтверждала и срочная подготовка мешочниками противотанкового рва недалеко от Нагорного.
На следующее утро Осташенкова и его друзей подняли раньше обычного, приказали готовиться, но умышленно медлили с приказом уходить из села: надо же как-то накормить людей, а сделать это могли только местные жители, которым никто не приказывал отрывать от себя последний кусок, но действовал приказ нравственности, приказ совести и долга, всегда являвшийся высшим законом для русского человека. Вспомнилось Виктору стихотворение в прозе Тургенева о мужике, после пожара соседей приведшем в свой дом девочку-сиротку, родители которой погибли в огне, спасая свое скудное имущество. Жена мужика пришла в изумление:
— Куда же мы ее возьмем, у нас у самих куча детей, да мы двое… Сколько голодных ртов!.. Вот сварила кашу, а щепотки соли нет…
— А мы ее и без соли, — ответил мужик и посадил сиротку за стол вместе со своими детишками.
«Вот такие мы!» — не без гордости подумал Виктор.
Первым вышел умыться после сна Павел Александрович. Афанасий Фомич колол дубовые чурки. Высоко над головой поднимал он топор и с силой опускал его вниз, громко и сердито выдыхая из груди:
— Г-гах!..
Чтобы быстрее сделать дело, считал он, надо здорово осерчать на это дело. Тогда все получается спорнее. А сегодня не ладилось: железная часть топора соскакивала с рассохшегося топорища.
— Дайте-ка я быстренько налажу ваш топор, Афанасий Фомич. — Осташенков подошел к хозяину и протянул руку.
— Соскальзывает, сатана, — и все тут. — Афанасий Фомич отдал топор постояльцу и подолом рубахи вытер вспотевшее лицо. — Давно бы надо закрепить, да все руки не доходят…
За этой работой и застал Осташенкова Григорий Коржиков, щеголяя в подаренных Виктором штанах.
— Павел Александрович, что варишь? — сделал ударение Григорий на «ри».
— Топорище! — в том же тоне, с тем же ударением на «ри» ответил Осташенков. — Вот кину топор в воду — и, помнишь, как в сказке сказано, наваристая каша получится, — съязвил он к полному разочарованию Коржикова.
Однако и на этот раз в доме Званцовых нашелся сытный завтрак.
— Хоть ложки свои имеем, — черпая суп в миске, усмехнулся Осташенков и добавил: — Вот и все наше оружие против гитлеровцев, от Смоленска пячусь назад без винтовки и, считай, без штанов… И когда эта мука кончится? Знает ли товарищ Сталин об этом? А ведь налетят, смешают нас с грязью, а у нас даже обычной винтовки нет… Лопату или кирку до самолета не докинешь, не собьешь «юнкерса»… Ну, ладно, не хватает амуниции, не успели нашить гимнастерок и брюк, неудобно с голым задом в атаку идти, это я еще понимаю, — рассуждал далее Павел Александрович, не переставая есть. — Но как меня, артиллериста, без пушки оставить? Я ведь в действительную в артиллерии служил, сорокапятку как пять своих пальцев знаю… А мне лопату суют, закапывайся, как сурок, поглубже в землю… Магниток понастроили, весь Урал в трубах дымится, бывал я там, видел, а железа на пушки не запасли — вот в чем, чтоб вы знали, корень зла!
— Наш Александрович вновь сел на своего конька, — усмехнулся Чугунков.
— Я на конька, а ты на кого — на козла! — кинул на Чугункова острый взгляд Павел Александрович и усмехнулся. — Так от твоих усов и козел сбежит — испугается!
— А что — усы как усы. — Чугунов коснулся рукой своих пышных черных усов. — Вот подстричь их времени нету…
— Фашисты сбреют ржавым ножиком, попадись им только, — сказал Павел Александрович.