— Виктор, — обратился к нему однажды Тишков, — попроси у летунов хотя бы одну бутылочку керосина для коптилки. — Захар Денисович смущенно почесал затылок. — В моей землянке и днем-то — тьма-тьмой, а вечером и казать не приходится… Самому мне как-то не с руки просить. … И опять же, — задумался он, а затем печально добавил: — И опять же проведают, что я с клеймом, ну, судим за антисоветчину… Небось, прогонят!..
— Ну что вы такое мелете, Захар Денисович! — с укоризной заметил Виктор. — Надо же ляпнуть: с клеймом!.. Все знают, что арестованы вы были по недоразумению, на лесоповале были… тоже понапрасну…
— Так-то оно так, но все же… Трудно отмывать грязь, особливо если тебя ею кто-то со зла забрызгал…
— Ладно, я спрошу, там у меня есть хороший знакомый…
На следующий день у землянки Тишкова затарахтел мотоцикл. Акулина Игнатьевна испуганно выглянула из небольшого мутноватого окна и увидела мотоцикл. Виктора она узнала сразу, а вот другого, в пилотке, видела впервые. Привалов затормозил, заглушил мотор, и Виктор спрыгнул с заднего сиденья.
— Кто там? — поднял голову с подушки Захар Денисович, который по обыкновению отдыхал в самый пик полдневной жары.
— Подъехали, — развела дрожащими руками Акулина Игнатьевна. — К нам подъехали, Захарушка… Неужто опять, Господи! — ей уже мерещился новый арест мужа и снова бесконечное одиночество.
— Перестань ныть, — недовольно пробурчал Захар, но тоже взволновался, встал с постели и босиком прошлепал к двери землянки.
— Выходи, хозяин, — услышал он незнакомый голос.
Каково же было изумление старика, когда он, выйдя во двор, увидел широко улыбающихся Виктора и летчика — судя по его пилотке, а у самого порога — небольшую канистру зеленого цвета.
— Получайте керосин, — кивнул летчик на канистру. — Заполнена по самую крышку…
Захара Денисовича прошибла слеза: такого он никак не ожидал.
— Видишь, а ты… — шмыгнул он носом, обернувшись к жене, которая тоже вышла из землянки. — Нам керосин… доставили… Да что же вы стоите, — уже весело сказал он, — заходите в нашу берлогу, она небольшая, но в тесноте — не в обиде…
Акулина Игнатьевна быстро смекнула что к чему и, пока гости входили, пригнувшись в дверях, в землянку, быстро поставила на стол бутылку с перваком, наспех собрала кое-какую закуску, с благостным лицом застыла в ожидании.
— Садитесь к столу, — предложил гостям Тишков. — Первак хороший, видите, даже не мутный… Правда, не сам гнал, нет из чего…
Летчик деликатно отказался сесть за стол, сославшись на занятость.
— Алексею Ивановичу сегодня лететь, — объяснил Виктор. — А какой полет после первака?
— Да, да, — звонко рассмеялся Привалов. — Хмельным взглядом фашиста на земле не увидишь, да еще ночью…
— Тогда до следующего раза, Алексей Иванович, — сказал старик. — Только обязательно приходите… Витюха, ты подскажи мне, когда вы придете, мы лучше приготовимся…
— Да, да, — кивала головой Акулина Игнатьевна. — Приготовимся…
Но Привалов в эту ночь не летал. Его самолет ремонтировали механики — заделывали пробоины от пуль в фюзеляже и на крыльях. Последний рейд над окопами гитлеровцев чуть не стоил Привалову жизни: слишком низко он опустился и стал досягаем для винтовочных и автоматных выстрелов. Но все обошлось.
— Ты, лейтенант, в рубашке родился, — сказал механик, осматривая самолет после возвращения из полета. — Если б днем — все!.. Теперь мне придется немало поработать над твоим ночным ведьмаком… Ничего, залатаем — будет как новенький!..
Бывая в первые дни в Нагорном, Привалов, как и все другие пилоты, не мог не заметить среди местных молодых женщин Евдокию. Красотой и статью она резко выделялась среди подруг. Горе от утраты отца постепенно уходило, и молодость брала свое. И теперь она, разведенная, чувствовала себя свободной и независимой, ловила на себе взгляды мужчин. Евдокия понимала: только моргни она кому-нибудь из них — пойдет за нею на край света. А тут еще появились летчики — отбоя нет.
Доставали из сундуков наряды и другие девушки, бродили, взяв друг друга под руки, по улицам села и якобы, совсем случайно — надо же! — попадались на глаза пилотам, смелым охотникам не только в небе, но и на земле. Больше всех старалась понравиться летчикам Нюрка Казюкина. Верхняя пухлая ее губа была чуть-чуть сдвинута вправо, а нижняя — влево, густо накрашенные, эти губы требовали немедленного поцелуя. Улыбалась она постоянно, показывая не совсем ровные, не совсем мелкие и не совсем белые зубы, но все равно улыбалась красиво. Не один пилот с первого же дня положил глаз на ее пышноватые формы.