Урожай хлебов в колхозе на втором году войны вышел на славу. Большие увесистые колосья пшеницы низко гнулись под тяжестью спелых янтарных зерен.
— И такой хлеб оставить врагу! — сокрушался председатель колхоза и беспрестанно досаждал телефонными звонками Красноконский райисполком и райком партии.
— Знаем, знаем, — отвечали ему, — но комбайнов нет… Не жди, Конюхов! Мобилизуй всех, кто может держать в руках косу, даже женщин и девушек, а если какая из них не совладеет работать косой, пусть достают с чердаков и из чуланов старые серпы, наточат их до состояния лезвия бритвы — и тоже в поле и на степь!.. Короче, хлеб до последнего колоска должен быть убран… А тот хлеб, что в скирдах, — молотить! Немедленно молотить! Ты головой отвечаешь за это!..
— Вот те раз! — почти кинул с досады телефонную трубку на аппарат Прокофий Дорофеевич и широко распахнул окно кабинета, куда влетел свежий и чуть прохладный ветерок с ближайшего луга, где среди ракит поблескивала на солнце речка Серединка. — Я же и виноватым остаюсь…
И он сам бегал ни свет, ни заря по Нагорному, не доверяя бригадирам, поднимал людей, обещал, просил, ругался, на чем свет стоит. В колхозе было четыре бригады — три полевых и одна овощеводческая. Возглавляли их женщины, которых председатель старался пораньше поднять с постели.
— Надо, надо, бабоньки, — говорил он, будто стонал, — досыпать будете после войны… Вот разобьем фашистов, тогда и… А сейчас ни один колосок не должен остаться ни на корню, ни в крестцах, ни в скирдах, ни на стерне…
То ли из уважения к памяти бывшего председателя колхоза Алексея Петровича Лыкова, то ли по привычке, но Евдокию ни бригадир, ни тем более новый председатель колхоза Прокофий Дорофеевич Конюхов не заставляли идти на работу, как других, ссылаясь на военное время. И Евдокия, чутьем улавливая это настроение, даже стыдилась своего положения, поэтому сама ежедневно шла вместе со всеми на уборку урожая. «Как бабы, так и я», — решила она раз и навсегда и старалась не отступать ни на йоту от этого решения. Крестьянка по рождению, она умело скручивала из осоки свясла, вязала ими тяжелые снопы пшеницы, складывала их в крестцы, забиралась на скирд и ловко вилами подхватывала подаваемые снизу ею же туго связанные снопы.
— Невестка, хватай! — кричал ей в этот момент Виктор и с силой подбрасывал вверх сноп.
Она была старше его на два года и им впору бы называть друг друга по имени, однако в Нагорном так уж по старинному обычаю повелось, что жену старшего брата младшие братья называли невесткой, и даже тогда, когда у старшего брата расстраивался брак, как это случилось у Ивана Званцова. Для Виктора Евдокия осталась навсегда невесткой, собственно родственницей.
Прокофий Дорофеевич, измотанный заботами, уставший, не досыпавший ночей, обруганный районными начальниками всех рангов за то, что медленно убирает хлеб, сам покрикивавший почти на всех, частенько прибавлял к крику матерное слово, без чего любая речь его просто не была бы речью. С Евдокией же он разговаривал на пониженных тонах, с большой долей ласки, словно перед ним была его родная послушная дочь. Многие так и понимали складывавшиеся отношения между ним и Евдокией, но только не Зинаида Званцова, которая откровенно ревновала ее к председателю.
— Я ей космы-то повыдираю, — грозила она в беседах с бабами, точно зная, что языки их обязательно донесут до Евдокии ее агрессивные намерения, — не погляжу, что она… подумаешь, красавица южная, никому не нужная… — тут Зинаида без зазрения совести врала, ибо на Евдокию, облизываясь, как коты на масло, засматривались и стар и млад. — А чем я хуже? Что у меня не так? — поднимала она край юбки повыше колена. — Все на месте!
— Угомонись ты, Зинка, — советовала ей Анна, — подумай о своем Антохе, он нынче воюет, а ты тут хвостом виляешь, как сучка перед кобелями…. А то, гляди, вернется домой Антоха-то, так еще неизвестно кому космы будут выдирать!..
— Да вернется ли, — сразу сникла Зинаида, — мало оттуда возвращаются, посчитай, почти на половину наших мужиков похоронки пришли… И мой Антон не заговоренный!.. Ой, я часто думаю, — вдруг весело засмеялась она, — как он там воюет, такой шустрый, драчливый, может, немцев штабелями укладывает, вот бы хоть одним глазком взглянуть! Вдруг героем станет, ну, тогда я с ним под руку по улице Нагорного… Звезда на его груди светится, а я такая счастливая… Завидуйте, гадовки!
— А как же Прокофий?
— Прошка-лепешка?… Ах, — отмахнулась она рукой, — сбрешу что-нибудь — поверит! Антон у меня все слопает, что ни приготовь!
Однако к Евдокии Зинаида ревновала председателя напрасно. Не было замечено, чтобы кто-то, даже из самых шкодливых пожилых или молодых поклонников женских юбок, крался к двери ее хаты или стучался ночью в окошко. И на току, в часы краткого ночного отдыха, Евдокия не отходила от баб, ложилась рядком с ними и, свернувшись калачиком, крепко спала до очередной побудки.