Хотя Свирид уже изрядно охмелел, однако и он заметил, что Оська вертится, как уж на раскаленной сковороде. Вдруг рассмеявшись, Свирид положил руку на плечо Егора.
— Ты погляди, Егор Иванович, на моего Оську… А?
— А что? — не вник сразу в суть слов Свирида Егор, но внимательно посмотрел на Оську. — Ничего парень, видный… Чтоб только не война… она любого может покалечить…
— Узнал, что я иду к тебе, и тут же увязался за мной… И знаешь почему?
— Не-а, — покрутил головой Егор.
— Молодой потому что! — несильно стукнул кулаком по столу Свирид. — А мы с тобой, помнишь, как вот такими стригунками бегали, — глянул он на стоявшую у порога кухни Аграфену Макаровну, — за энтими вон…
— Тьфу! — Аграфена Макаровна косо взглянула на мужчин. — Идолы!
— Во, во! И моя точно такая же, — осоловелыми глазами Свирид переводил взгляд то на женщину, то на недопитое в стакане. — Коли девкой была, шелком расстилалась: Свиридушка, Сквиридушка!.. А не успела вылезти из-под венца, как сразу же: Свиридка!..
— Тьфу! — недовольная хозяйка ушла на кухню.
— Ушла!.. Ну и нехай… Немец сатана и баба — сатана!.. Так вот, Егор Иванович, задурил мне голову Оська… Все о твоей Катьке!.. Никак любовь у них… Я ему толкую: вот кончится война, тогда и свататься пойдем, а он талдычит одно: война — не помеха…
— Да, да, пусть все утихомирится, — Егор посмотрел и на смущенную дочь, которая тут же скрылась за дверью хаты, и на нахохлившегося Оську, замершего в ожидании его ответа на слова отца. Егор не очень понимал, что происходит, хотя чувствовал: не люб ей Оська!.. Парень, по всем приметам, не прочь был взять Екатерину в жены. Из хрупкой бледненькой девочки дочь превратилась во взрослую невесту, в лице — кровь с молоком! Похожа на мать, Аграфену Макаровну, которая вышла за него, бедного и не очень уж завидного жениха, стала его женой лишь потому, что сама была из семьи, о которой говорили не иначе, как голь перекатная. Куда было девке деваться!
— Подумаем опосля, — решил Егор Иванович.
— Согласен, — кивнул отяжелевшей головой Свирид. — Пораскинем умом опосля… И ты не темни рылом-то, — почти прикрикнул он на загрустившего сына, который хотел, чтобы все решилось сегодня и немедленно, — такие дела за один присест не делаются!
Когда гости уходили, Екатерина, открывая им калитку, кивнула головой на прощанье. А Егор все еще стоял посреди двора и чесал затылок: зачем все-таки приходил Огрызков? Явно не только ради сватовства. Задумал что-нибудь неладное, хитрец. И в тот же день Егор пошел в правление колхоза — не нравились ему слухи, появившиеся в Нагорном: будто он сам себе прострелил левую руку, чтобы не идти больше на фронт. Что, дескать, можно еще ждать от единоличника, противника советской власти?
— Прокофий Дорофеевич, — жаловался Егор, — вот и ты с одной рукой. … Выходит, что и ты сам себе ее отрубил? Если бы я сам себе пальнул в руку, то следы пороха остались бы обязательно вокруг раны… Да меня бы на месте, тут же, без всякой проволочки кокнули…
— На каждый роток, Егор Иванович, не повяжешь платок, — успокаивал его председатель. — Поболтают и перестанут — надоест!.. К тому же мы найдем тех, у кого языки длинные, и укоротим их…
— Обидно все-таки… Что ж, я нарочно поднимал эту руку из окопа, палите, мол, в нее, домой хочу, под юбку бабы?…
— Ты вот что, Егор Иванович, приноси заявление о приеме в колхоз, исправим прошлую ошибку…
— А как же Пентелька?
— Жигалкину теперь не до этого… Потерпи, Егор, клеймо единоличника смоем… Время смоет… Оно все смывает, — успокаивал председатель Гриханова. — Главное, пиши заявление…
Страшно негодовал Егор Иванович на односельчан. Мрачным вернулся домой. Злой, бродил по хате из угла в угол, носком солдатского ботинка сдвинул в сторону табурет, затем сел на него и крепко выругался. Испуганная Аграфена Макаровна молча выглядывала из кухни — таким сердитым мужа она никогда раньше не видела.
VIII
Уже несколько дней все дороги вокруг Нагорного были забиты отступающими. Однако жители села с места не трогались: им все еще не верилось, что сюда придут немцы. Как обычно, выходили на поля, выполняли другие колхозные работы.
— Ребята, торопиться надо, — эти слова постоянно произносил председатель колхоза, сильно похудевший и заросший жесткой щетиной. — Вы видите, что творится! — показывал он здоровой рукой на дорогу с бесконечными обозами, которые двигались недалеко от последнего скирда пшеницы. Прокофий Дорофеевич держал в почерневших пальцах увесистые колосья с плотно налитыми янтарными зернами, подносил их к носу, втягивал в себя хлебный аромат и сокрушенно качал головой. — В каждом зернышке наши бессонные ночи, наш труд, наш пот, — почти стонал он, — и кому все это достанется? Немчуре проклятой! Фашисты — не люди, а зверье…