Первой беседой недоволен остался Матфей. Зато хорошо понял Всеволода — слишком зыбки были обещания Чермного.
Тогда стал он просить свидания с рязанским епископом Арсением.
Всеволод не противился. Свиделись духовные пастыри. Давно не встречал Матфей рязанского епископа — сильно изменился за последние годы Арсений, мрачным стал, озлобился. Всеволода грязными словами поносил.
— Вижу я теперь, что прав владимирский князь, — со скорбью сказал Матфей. — Как допустить тебя к пастве?
— Не Всеволоду я служу, а своей земле, — возразил Арсений. — Почто пожег он Рязань?
— Сами вы пожгли свою Рязань, — сказал митрополит. — Был к вам Всеволод милостив, поверил в твою клятву, когда просил его повернуть войско.
Арсений молчал.
— А как поступили вы после? Как бояре распорядились? — повысил голос Матфей. — Приняли сына его Ярослава с честью, но токмо для виду, сами давно уже приготовили ему вместо княжеских палат смрадный поруб…
— Не стал он с нами советоваться, правил по всей отцовой воле…
— А по чьей воле должен был он править? Это вы отцу его давали клятву. За то и пощадил он Рязань — лишней крови не хотел, а вы кровью бредили. Знаю я, как расправлялись с Ярославовыми дружинниками. Мало того, что кинули их в узилища, так еще присыпали землей.
— Жестокости этой я противился, — оправдывался Арсений.
— Так не послушались тебя! — Матфей провел ладонью по лбу. — И после этого еще не пожег Рязани Всеволод, вышел с вами на ряд, уговорить вас хотел… Так нет, сызнова возгордились рязанцы, говорили буйно по своему обычаю и непокорству. Что оставалось Всеволоду? И дале терпеть вашу измену?
— Наши князья — Ольговичи…
— Вот и зорите Русскую землю. Думал я, ты князей своих поумнее, да, знать, ошибся.
Встал Матфей во гневе, чтобы уйти, но кинулся ему в ноги Арсений:
— Помоги, отче, вызволи! Не дай пропасть в неволе!
— Да как же я вызволю тебя, — задержался митрополит, — ежели упорствуешь ты? Как поручусь я за тебя перед князем?
— Каюсь, отче. Помутило мне рассудок…
— Молись. Простит тебя бог, так и князь пожалеет. А покуда возвращаюсь я к себе ни с чем. Мог бы и не ехать. Одному только радуюсь, что взглянуть довелось на Всеволодов чудный град. И думаю я так: не откуда боле — отсюда пойти новой Руси. Светлый разум у здешнего князя, дай бог ему долгих лет!
С тем и покинул распростертого на полу Арсения. Всеволоду Матфей честно сказал:
— Прав ты, княже, что не поверил одним словам. Так и передам я Чермному.
— Еще бы погостил, отче, — стал упрашивать его Всеволод.
— И не проси. Хватится меня Рюрик, заподозрит неладное, а я не по сговору у тебя.
— Вона как, — сказал князь. — Выходит, Рюрик об истинных твоих замыслах и не догадывается?
— Побоялся я открыться ему. Побоялся, что хуже будет. И ты пойми меня, княже, — не с простым прибыл я к тебе делом.
— Ну так передай Чермному: за спиною Рюрика на мир с ним я не пойду.
— Все передам, — пообещал митрополит.
Большой пир был перед его отъездом из города. А до того стояли торжественную службу в Богородичной церкви.
Последний раз пел Егорка во Владимире, последний раз оглядывал замутненным слезами взором украшенные коврами княжеские полати, сверкающие позолотой иконостасы, киворий и расписанный ликами святых просторный купол.
Далекий лежал перед ним путь, и все, что было с ним до сих пор, оставалось в потревоженной памяти.
Соломонида накануне испекла для Егорки последний свой пирог с грибами. Лука к пирогу почти не притронулся, пил мало, но глаза у него были соловые и печальные.
— Всему в жизни свой срок, Егорка, — говорил он, ероша молодому распевщику волосы на затылке. — И не мучай себя напрасно, что покидаешь нас. Не сегодня, так завтра все равно это должно было случиться. И не век я буду подле тебя. А Киев — та же Русь. Оглядись, науку мою не позабудь, собери вокруг себя голосистых отроков — с них вторая жизнь твоя начнется, как моя в тебе продолжается…
Утром двинулся митрополичий обоз из детинца через Золотые ворота на Москву.
Много народу высыпало на улицы провожать Матфея. Всеволод ехал рядом с митрополитом до Поклонной горы. Здесь прощался с ним, принимал благословение. Дальше провожала обоз одна только дружина.
Сидя на санях лицом к задку, Егорка жмурил глаза от яркого света, старался подольше не потерять из виду золотую маковку надвратной церкви Положения риз богоматери. Но кони тащили под уклон, дорога виляла из стороны в сторону, и скоро все вокруг заступили покрытые снегом кудрявые сосны.