— А ты что скажешь, Михаил Борисович? — спросил Всеволод сидевшего до сих пор молча старейшего своего боярина.
— Думаю, княже, — уклончиво пробормотал Михаил Борисович.
— Скажи ты, Гюря, — обратился князь к тиуну.
Тиун вздрогнул, скуластые щеки его порозовели.
— Решенье твое мне неведомо, — начал он осторожно и издалека, — и не нас ты нынче пытаешь, а по нашим словам сверяешь свою задумку…
— Верно смекнул, — усмехнулся Всеволод. — Задумка у меня есть, да вот не уверен я: а что, как проглядел? Что, как не додумал чего? Ты на меня не гляди, ты свое сказывай, а мое слово последнее.
Поежился Гюря под его взглядом, вздохнул глубоко, будто в реку нырнуть вознамерился.
— Оставь Лазаря в Новгороде, княже, — выдохнул он, как вынырнул.
Бояре задвигались, послышались возмущенные голоса:
— В своем ли уме ты, Гюря?
— Не слушай его, княже!..
Всеволод нетерпеливо ударил ладонью по подлокотнику кресла. Все замолчали.
— Дале говори, боярин, — подался князь к тиуну.
Еще больше смутился Гюря: или и впрямь не то сказал? Что это всполошились думцы?
— Дале, дале, — поощрял его Всеволод, и глаза его светились веселым блеском.
Снова набрал в легкие воздуху Гюря, и снова нырнул, и снова выдохнул с облегчением:
— Ежели прав был Митрофан и Звездан прав, то смекаю я: верит Лазарю Михаил Степанович.
— Так, — кивнул Всеволод.
— А ежели верит, почто убирать нам его из Новгорода? — все смелее глядя на князя, продолжал Гюря. — Пущай там и сидит, где посажен.
— Эко ты! В потемках блуждаешь, боярин! — возбужденно замахал руками Яков. — Да как сидеть ему в Новгороде, коли новый посадник, а твой враг, княже, ему заместо брата?!
— Ты помолчи, Яков, — мягко оборвал его князь и повернулся к растерявшемуся тиуну. — Говори, не боись, Гюря.
— Да все, почитай, и сказано, а дале додумать легче легкого. Вот как смекаю я, бояре: надобно, не мешкая, слать нам в Новгород своего человека — Словишу, али Звездана, али обоих вместе. Явятся они к Лазарю и обличат его от имени князя. И тако скажут ему: про дружбу твою с Михаилом Степановичем нам все ведомо, Всеволод гневается, но, помня прежнюю твою верную службу, хощет видеть тебя снова рядом с собой.
— Так и покается твой Лазарь! — снова не удержался Яков.
— Покается, — спокойно возразил Гюря. — Еще как покается. Нынче он у Михаила Степановича в крепких сетях — рад бы вспять повернуть, да не может. А как поймет, что прощает его князь, то и расправится.
— Так-то каждого мздоимца прощать — только баловать, — недовольно проворчал Фома Лазкович.
— А вот и не каждого! — сказал Гюря. — Тут Дорожай дружину крепить звал, а Лазарь не одной дружины стоит — через него узнаем мы про все замыслы Михаила Степановича. Но открываться ему посаднику не след, и наши людишки должны держаться подле него, будто им ничего про измену неведомо…
Тут только дошло до бояр хитрое слово тиуна. Ай да Гюря: не зря, знать, родила его половецкая мамка!
— Ну что, бояре, — повеселевшим голосом проговорил Всеволод, обращаясь к думцам, — али еще у кого залежался мудрый совет?
— Мудрее, чем тиун сказал, не скажешь, — будто от сна пробудился уклончивый Михаил Борисович. — Тако же и я мыслил, да вымолвить тебе, княже, поостерегся…
— Ты уж больно оглядчивый стал, — упрекнул его Всеволод, — все больше задним умом крепок. Что пользы в твоем совете, коли держишь его про запас?
Устыдился Михаил Борисович, ловя на себе усмешливые взгляды остальных бояр.
Скаля белоснежные зубы, подшутил над ним Яков:
— Не смущайся, боярин: осторожного коня и зверь не вредит!
Всеволод, насупив брови, скосился в его сторону. Яков сразу унял себя, но смех еще долго держался в его глазах.
— Ступайте, бояре, — сказал князь, — а ты, Гюря, останься.
Утомленные беседой, распарившиеся в тепле, думцы удалились, постукивая посохами. Не терпелось им поскорее хлебнуть свежего воздуха, добраться до своих постелей.
А Всеволод еще долго будет сидеть с тиуном, потом отпустит и его, останется один и лишь далеко за полночь пройдет в нетопленую ложницу, где все напоминало ему о Марии, сядет к столу, устало уронит голову на руки и забудется нежеланным и тяжелым сном.
3
Строгая была в тот год зима. По всем приметам, после обильных летних дождей и больших хлебов, такою ее и ждали.
Снег выпадал щедро, морозом быстро подобрало осеннюю сырость, реки сковало крепким льдом, и пролегли во все концы ослепительно блестящие под солнцем молодые санные пути…